Кто - как

Сотни рассказов и книг начинаются со слов: «Капал дождик», или: «Шёл сильный дождь…».
Но ни один писатель ни разу не написал: «На душе у мальчика Н. было скверно, как ни у кого на свете в этот момент». Хотя кто их, писателей, знает, может, и написал, книг-то развелось, не успеваешь прочитать…
       Мальчик этот, на самом деле, Давид, вчера узнал, что у него неизлечимая болезнь, он долго гуглил замысловатое название и в изнеможении откинулся на спинку кресла.
Потом он вышел на просторный балкон, наполовину крытый жестяными листами, по жестяной крыше барабанил дождь, а некрытая часть сверкала мокрой плиткой.
Внизу террасами спускался сад. Кажется, в этом саду зрели все плоды Араратской долины.    Наверное, диету тут же пропишут, скажут, фрукты – нельзя. Уже сказали про сладкое, про жирное, про мучное. То есть, пирожные. А пирожные он любил с детства, когда мать начинала катать тесто для «наполеонов», мальчик старался не уходить никуда, чтобы не пропустить крошки.
Но самое ужасное, он потеряет свою Нарулик.
       Её мама дружит с его мамой и всё знает.
У Наринэ нет отца. Вообще нет. Не развёлся, не ушёл, не бросил – его с самого начала и не было. Была Эко-база, откуда мама Нарули получила для себя то, что надо, без роду-без племени. И родилась девочка. Больше тёте Маре ничего не нужно было: ни отца для девочки, ни дома, ни новой семьи – тётя Мара прекрасная мама-врач, папа-лётчик, который ни в какую никуда не хотел уезжать, даже за огромные зарплаты… Работы вдруг не стало – Армянские авиалинии прекратили летать, и папа-лётчик нянчил кудрявую внучку. И вырастили красавицу – дочку, без чьей-либо помощи, по очереди. Но весь ужас был в том, что почти все вокруг и даже ещё дальше, знали, что она – из ЭКО. Наверное, чтоб не думали, что дочка вступила в добрачные связи.
       Никто не понимает, почему ЭКО – нечто ущербное. Пересуды и всё такое про «без мужа» уже давно устарели. Да никто и не верил в это ЭКО, вон, жене Понч Серожа со второго подъезда седьмое ЭКО делают, не клюёт, доллары всего мира потратили… Это кто-то придумал непонятное слово, понятно же, что приблудила…
       И вот, как водится, соседский мальчик влюбился в Нарулик, они стали часто встречаться в библиотеке, переговариваться во дворе через забор, а осенью он стал болеть. Страшно похудел, одни кости просвечивали. Ничего не мог делать, ни в саду, ни дома, руки как плети, слабые и без мышц. И учиться бросил, конечно, тайно от родителей. Родственник надоумил к врачам обратиться, думали – мало ест. Теперь, наконец, поставили диагноз. Глянул в Гугл – обомлел. И какой-то магнит каждый день притягивал его: набирал ставшее ненавистным название своей болезни и снова читал, читал, с ужасом рассматривал картинки…
       Дождь не прекращался, имеющий сад рад любому дождю. Уедет. Кому он нужен здесь, когда станет калекой? Горбатым, худым и страшным. Он даже забыл, что был похож на Давида Сасунского и с него писали художники… Нет, нельзя оставаться, а чтобы Нарулик увидела его болбьным и немощным?
Утром по мокрой дороге пошёл к другу и стал спрашивать, как достать много денег. Друг засмеялся:
– Или грабануть, или заработать. Давай в Виваро.
       Виваро поддался всего один раз. Целый месяц ходил. Кажется, столько и потратил. Взял в долг 1000 долларов на самолёт и на первое время купил билет в один конец. Дядя жил в Питере, туда и полетел. Питер встретил дождём и ветром, дядя хмуро оглядел съёжившегося племянника и спросил:
– Мать знает?
– Да, – соврал племянник, – но сегодня позвоню.
В Питере дядя отвёл к другу, хорошему врачу, стоматологу. А тот отвёл к другому, самому хорошему невропатологу.
– Гмм… Ну что тут сказать, это не лечится, но жить какое-то время можно. Надо тренироваться, чтобы кости не срослись. В день три часа.
       А когда работать? – чуть было не спросил парень. Но вспомнил, что не работает, и уже давно…
Прошло два года. Тренировки не помогали, он это чувствовал. Но свои три часа стойко отрабатывал. Отец продал бабушкину квартиру, деньги таяли…
Жил на дядиной даче, сторожил, кормил там всякую живность. А дядя кормил его: привозил еду.
А дождь всё лил, этот питерский дождь.
– Ко мне одноклассница приехала с дочкой, дача большая, поместитесь! Во флигеле будут пока жить. Из Еревана, кстати! – как-то сказал дядя и поехал встречать одноклассницу.

Утром Давид открыл ворота и чуть не отшатнулся: на мокром асфальте мокли тётя Мара с Нарулик…
Мара решила переехать – или в Москву, или в Питер.
– Ей надо замуж, не хочу, чтоб знали про ЭКО-мэко! – тихо оправдывалась Мара, хлебая крепкий чай с вареньем.
– Если вы хотите в мужья армянина, то они обязательно наведут справки по старому адресу, всю генеалогию выведут на чистую воду, – усмехнулся дядя, – а если не армянин, спокойно выдашь замуж, только где найдёшь, чужие не подходят к армянкам…
       Давида она считала то ли своим, то ли негодным на роль жениха и мужа.
Давид сидел в кресле, стараясь не двигаться, стесняясь своего тела, рук, спины.
Наринэ давно ушла спать, Мара долго перечисляла, кто из класса сейчас кто или кем.
А Давид убирал со стола и ждал, когда они уйдут, чтобы пойти тоже спать.
Между делом он размышлял: если не будет с ней Нарулик, не будет от неё детей, зачем ему тренироваться?
       Какая разница, когда он наступит, этот конец, скоро или немного спустя? Дождь не переставал, и он уснул, так и не решив, что ему делать дальше, если знает, что всё равно приходит конец…