Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 72

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ВТОРАЯ


После утреннего кофе мы собрались отправиться на завтрак, но в тот самый момент, когда мы намеревались покинуть наше жилище, к нам заявился издатель.

– Доброе утро, мсье Шатерен! – сказал я. – Чем обязан столь раннему визиту? Вы принесли корректуру?

– Доброе утро, мсье Дюма, доброе утро, мадемуазель Паризо, – ответил издатель. – Да, конечно, и ещё я хотел задать несколько вопросов вам, мсье Дюма. 

– Мы направляемся завтракать, и я приглашаю вас присоединиться к нам, мсье Шатерен, – ответил я. – Если даже вы уже позавтракали, лишняя чашечка кофе с хрустящей булочкой и парочкой печеньиц не ухудшит вашего настроения, надеюсь. Так мы сэкономим время и проведём завтрак за приятной, я надеюсь, беседой.

– Я весьма польщён, мсье Дюма, вашим приглашением, но мои вопросы мы, пожалуй, сможем решить по дороге, так что моя персона не будет обременять ваше общество долее нескольких минут.

– Вы нисколько нас не обременяете, напротив, мы будем рады разделить с вами завтрак, – вмешалась Виолетта.

Что ж, она взяла на себя роль хозяйки и ведёт себя так, словно мы женаты. Но я был в отличном настроении и не обратил внимания на это.

– Хорошо, я провожу вас до ресторана, а там решим, – ответил издатель. – У меня масса других дел, так что если мои вопросы решатся по дороге, я не буду вас больше задерживать.

– Если вы торопитесь, задавайте ваши вопросы прямо сейчас, – ответил я. – Вы, вероятно, хотите узнать у меня, почему в новом варианте пьесы не соблюдено единство места действия и единство действующих лиц?

– Вы предвосхитили мои вопросы, мсье Дюма, и сформулировали их предельно чётко и кратко, тогда как я ещё только лишь подыскивал соответствующие фразы, – ответил Шатерен.

«Потому что эту пьесу писал не я, а Виолетта, старый ты осёл! – хотел ответить я. – А эта юная нахалка понятия не имеет о таких вещах, как единство времени, действия и действующих лиц!»

Но вместо этого я озарил нашего дорогого издателя, к которому эпитет «старый» далеко ещё не подходил, просто мне смертельно захотелось назвать его именно так.

– Видите ли, дорогой мсье Шатерен, вы, очевидно, уже обратили внимание на то, что в первой версии моей пьесы единства времени я соблюдать не стал, – ответил я. – Понимаете ли, это – новое веяние, которому я имею честь дать новое начало. Такое уже встречалось в некоторых пьесах, но я решительно рву старые каноны. Зритель вовсе не обязан смотреть пьесу, где всё происходит в том же темпе, что и в жизни. Если между отдельными событиями прошло несколько лет, это меня не смущает. Пролог может произойти за несколько лет до первого акта, между первым и вторым актом я тоже допускаю любой интервал времени. Как и между любыми другими актами, сколько бы их ни было.

– Это вполне понятно и справедливо, этот канон давно уже нарушается многими авторами, – согласился Шатерен.

– Дослушайте меня, и вы всё поймёте, – продолжал я. – В моей новой пьесе я пошёл дальше. Я отказался от единства места и от единства героев. Я ввожу столько действующих лиц, сколько сочту нужным, и меняю место действия столько раз, сколько пожелаю.

– Но ведь это некоторым образом драматическое произведение, а не роман, или, скажем повесть, – слабо возразил Шатерен. – Относительно единства места, разве театр может себе позволить на одну пьесу изготавливать пятнадцать или двадцать декораций?

Я решил наглеть до конца.

– И тридцать, и пятьдесят декораций, если мне это понадобится, дорогой мсье Шатерен! – уверенно продолжал я. – Заметьте, я не требую высокого качества этих декораций. Например, если действие происходит в замке, или в трактире, или во дворце, мебель может быть той же самой. Не перебивайте, прошу вас. Я понимаю, что мебель во дворце не такая, как в трактире, но, чёрт меня побери, если зритель станет обращать внимание на такие мелочи, значит, пьеса никуда не годится. А Дюма не пишет таких пьес, в которых зритель вместо того, чтобы следить за развитием сюжета, станет изучать обивку стульев и скатерти на столах. К тому же те же самые кресла или даже стулья могут легко сойти за кресла из дворца, если на них накинуть более-менее приличные чехлы. Итак, мебель может быть почти та же самая, а все декорации могут состоять из одного большого холста, на котором изображено то, что требуется. При необходимости это может быть хоть лес, хоть внутренние покои королевского дворца, хоть двор замка кардинала, хоть парк, хоть дикий лес, хоть внутреннее убранство скромной хижины викария. Конечно, было бы лучше, если бы наряду с самой дальней, фоновой декорацией, могли бы быть использованы и промежуточные декорации. Ведь в любом театре имеется такая возможность, механизмы для подъёма и спуска декораций располагаются рядами, так что стоит поднять одну картину и открыть ту, которая находится за ней, вот вам и будет смена места действия.

– Это всё, конечно, так, я вижу, что этот вопрос вы глубоко продумали, – согласился издатель. – Действительно, при таких условиях на протяжении одного акта может измениться множество сцен в совершенно различных декорациях. Но не будет ли это слишком примитивно?

– Я же не спрашиваю вас о том, не будет ли выбранный вами шрифт для печати моих книг слишком примитивным или, наоборот, излишне роскошным, – возразил я. – Я не вмешиваюсь в те вопросы, в которых вы – специалист, а я – никто. Так что оставьте вопросы о декорациях и о сценах на усмотрение директора театра и режиссёра, мы с ними поладим.

–  Не сомневаюсь, господин Дюма, – сдался Шатерен. – Но как же быть с большим количеством действующих лиц?

– Точно также, – отрезал я. – Но, собственно, где вы нашли избыточное количество действующих лиц? Двадцать или тридцать офицеров, наряду с девятью дворянами, пришедшими арестовать кардинала? Во-первых, совсем не обязательно, чтобы на сцене стояли двадцать солдат, хотя и двадцать сорок человек на сцене – это не так много, поверьте. Но если у меня в пьесе написано «толпа», то это означает, что достаточно на сцену вывести десяток-другой статистов, которые будут представлять собой только малый фрагмент представляемого действия. Остальные люди могут быть обозначены условно. Зритель поймёт о том, что они также имеются, если просто из глубины сцены или с боков будет доноситься шум толпы, или отдельные реплики присутствующих, с которыми люди, находящиеся на сцене будут, как бы переговариваться или общаться жестами, и так далее. Кроме того, ведь я вовсе не требую, чтобы каждое другое действующее лицо играл обязательно другой актёр. Актёры могут играть несколько ролей в одной пьесе. На то и существуют гримёры и костюмеры.

– Я вижу, вы всё тщательно продумали, мсье Дюма! – восхитился Шатерен.

– Как всегда и как и во всём, – согласился я. – Конечно, я предполагал кое-что ещё исправить даже после работы вашего корректора, и я этим займусь сегодня же, но в целом вся пьеса глубоко продумана и проработана. Виолетта не даст солгать, как много работы потребовало написание этой пьесы.

– Мсье Дюма работал, не покладая рук! – подтвердила Виолетта. – Если бы вы знали, сколько бессонных ночей он провёл за этой работой!

«Плутовка! – отметил про себя я. – Я, действительно, работал, не покладая рук и проводил бессонные ночи, да только этот мой труд был вовсе не писательским, хотя, если рассудить, что я всё глубже познавал некоторые вполне определённые стороны жизни, изучал, так сказать, на практике новые стороны отношений полов, с твоей помощью, конечно… В общем не так уж сильно мы с тобой солгали на этот раз!»

– Я полагаю, что после того, как тираж будет пущен в продажу, мы сможем выплатить господину Дюма премию сверх контракта, – сказал издатель.

«Нет, не даром я взял её на работу! – восхитился я. – Она так ловко выжимает из издателей деньги, как пресс винодела из виноградных кистей! Наверное, не стоит мне обижаться, что она цедит из меня денежки, ведь она же и помогает их зарабатывать. Надо скорее дочитать финал этой пьесы. Если издатель ничего не заподозрил, наверное, он вполне в моём духе».

– Поверьте мне, мсье Шатерен, я довольно тонко чувствую тенденции драматического искусства, – продолжал я, ощутив, что ожидание напряжённости и остроты разговора с издателем не оправдалось. – Зрителю нужны действия. Зрителю нравятся новые действующие лица. И ему понравятся новые места действия. Театральное искусство идёт в этом направлении. Как вы думаете, может ли зрителя привлечь пьеса, где всё действие происходит в четырёх стенах? Разве что какой-нибудь пошленький водевиль о расследовании одного преступления, где все действующие лица составляют весь круг подозреваемых? Представьте, туда является комиссар полиции, может быть со своим помощником, и вся пьеса проходит в диалогах между этими действующими лицами? Скукота! Или, допустим, ещё того хуже – один какой-то по ошибке забредший не в свою квартиру ночной посетитель, перепуганная хозяйка дома, да ещё два-три случайных гостя. Разговоры о том, где кто из них был, как кто из них живёт, чем интересуется, и от силы, может быть, попутное празднование какого-нибудь праздника, например, Рождества. Вообразите, какими должны быть диалоги и какой должна быть игра актёров, чтобы зрители не покинули театр в середине первого акта? Нет, дорогой мой мсье Шатерен, мы должны давать зрителю действия, интриги, борьбу, сражения на шпагах, а если понадобится, то и выстрелы из пушек! Вот чего хочет от нас зритель, а не единства места действия, времени и героев! И пусть режиссёр скажет мне спасибо за то, что я не вывожу на сцену коня!

Тут я по взгляду Шатерена понял, что последняя фраза была лишняя.

– Но ведь… Мсье Дюма… – пробормотал он.

Я похолодел от мысли, что Виолетта написала в пьесе ремарку о том, что д’Артаньян едет на коне жёлтой масти.

– Ну что вы, мсье Шатерен! – воскликнул я снисходительно и миролюбиво. – Это же всего лишь авторская образность сценического действия! Конечно, согласно тексту пьесы, Рошфор надсмехается над лошадью жёлтой масти, на котором д’Артаньян приехал в Менг! Но ведь как это происходит?

– А как это происходит? – спросил Шатерен. 

– А происходит это так, что Рошфор и другие как бы видят д’Артаньяна на жёлтой лошади, но зритель-то его в это время не видит! – сказал я. – Рошфор просто смотрит в правую часть сцены, как бы за кулисы, указывает пальцем на всадника и говорит о том, что раньше ему не доводилось видеть таких лошадей. А после этого мы слышим, как д’Артаньян говорит одному из служащих гостиницы, чтобы тот отвёл коня в стойло и дал ему корм, а сам выходит на сцену и говорит, как бы ни к кому конкретно не обращаясь, но именно адресуясь к Рошфору: «Смеётся над конём тот, кто не смеет смеяться над его хозяином!» 

– Но в вашей пьесе написано несколько не так, – робко возразил Шатерен.

– Так ведь в этом вся и штука! – парировал я. – Если читатель прочитает пьесу, и найдёт там, что на сцене появляется всадник на коне, он непременно пойдёт на спектакль, чтобы увидеть это. А когда ему покажут, что конь не появляется, а подразумевается, но всё то, что происходит на сцене, происходит достоверно, он и думать забудет о каком-то коне.

– Как это всё тонко у вас задумано, мсье Дюма! – восхитился Шатерен.

– Намного тоньше, чем вы думаете, – ответил я. – Ведь жизнь не стоит на месте. Мою пьесу, вот увидите сами, будут показывать не один только сезон, а, я уверен, не меньше пяти сезонов, а может быть даже все десять или пятнадцать. Так что очень может статься, что не только наш театр возьмётся за постановку «Юности мушкетёров», но и другие театры, более дерзкие и более состоятельные заинтересуются моей пьесой. И в этом случае почему же мы не можем допустить, что какой-нибудь режиссёр-новатор не решится вывести на сцену коня? Ведь конь – это всё-таки не слон! Он вполне может поместиться на сцене. И вот уже это будет настоящая бомба для всех театралов! Они ведь и на шпагах могут сражаться так, что неискушённый зритель не сможет увидеть подвоха, не отличит показной бой от настоящего, и будет на самом деле переживать за исход сражения! Это, мсье Шатерен, и есть настоящее театральное искусство.
 
– Мсье Дюма, вы ещё раз продемонстрировали мне и, полагаю, мадемуазель Паризо, насколько вы – великий человек, и как сильно вы отличаетесь от всех нас, простых смертных, – произнёс с должным пафосом Шатерен. – Ваш гений просто потрясающий! Однако, мы уже пришли, вот ваш ресторан, ведь вы, кажется, здесь завтракаете чаще всего? А я уже решил все волновавшие меня вопросы, так что извините за беспокойство, спешу откланяться, до скорой встречи. Надеюсь, к завтрашнему вечеру вы просмотрите корректуру, и я смогу забрать окончательный вариант вашей пьесы?

– Думаю, да, успею, – ответил я. – Ведь мадемуазель Паризо будет мне помогать. Кстати, вы не представляете себе, какую огромную помощь она оказала мне при написании и редактировании нового варианта пьесы. Признаюсь честно, было бы только справедливо поставить её имя рядом с моим.

– Готов с этим согласиться и не дерзну оспаривать, мсье Дюма, но вы же знаете, что читатель предпочитает книги мсье Дюма всем книгам, где авторов двое и больше, – робко возразил Шатерен.

– Мсье Дюма пошутил, и к тому же, действительно, всё именно так и обстоит, – поспешно вступила в разговор Виолетта. – Что читатель предпочитает, только то он и читает, это, разумеется, непреложный закон издательского дела.

– Всё именно так, мадемуазель Паризо, всё в точности так, – подтвердил Шатерен, после чего поцеловал руку Виолетте и откланялся.