Котик Котиков

...или Котик Летаев

В литературных кругах начала XX века его называли «алмазным львенком» и «солнечным вестником», но для самых близких он оставался «Котиком» — странным, летящим существом, чьи ноги едва касались петербургских мостовых.
Андрей Белый — или Борис Николаевич Бугаев, если верить паспорту, а не вечности — не ходил, а танцевал. Его походка напоминала сложный ритмический узор, который он сам же и диктовал пространству. Когда Котик Котиков входил в гостиную к Блокам или Мережковским, воздух начинал искриться. Он вскидывал тонкие руки, его огромные, полные фосфорического блеска глаза расширялись, и начиналась «пляска смыслов».
— Послушайте, Сашенька! — восклицал он, обращаясь к Блоку, и в этом «послушайте» слышался гул грядущих катастроф и звон небесных сфер.
Блок смотрел на него с тяжелой, земной нежностью. Для него Борис был воплощением «духа музыки», который по ошибке облачился в студенческий сюртук. Но за этой легкостью скрывалась трагедия. Котик Котиков жил в мире, где слова имели вес планет. Если он говорил «роза», в комнате начинало пахнуть мистическим садом; если произносил «хаос», стены дома на Арбате начинали вибрировать.
Однажды, запершись в своем кабинете, он решил записать ритм самой жизни. Так родился «Петербург» — роман-лабиринт, где звуки взрывались, как бомбы в желтых портфелях. Котик писал его, словно дирижировал оркестром призраков. Он видел, как за его плечом стоит тень отца-математика, накладывающая формулы на безумие стихов.
Его любили и боялись. Любили за то, что он возвращал миру детское удивление; боялись — потому что его гениальность граничила с распадом. Он мог часами рассказывать о антропософии, о том, как дух пронизывает материю, и в эти моменты казалось, что его пальцы действительно проходят сквозь кофейную чашку.
Но когда огни Серебряного века начали гаснуть, Котик Котиков не исчез. Он остался в памяти современников как вечный эксцентрик, человек-метафора. Даже в самые тяжелые годы, когда паек был скуден, а небо над Москвой затянуло дымом новой эпохи, он продолжал свою «солнечную пляску».
Андрей Белый умер, но Котик Котиков остался жить в каждой ритмической паузе русской прозы. Он — тот самый блик на воде, который невозможно поймать, но без которого река кажется темной и мертвой. Гроссмейстер слов, танцующий на краю бездны, он до сих пор шепчет нам сквозь десятилетия: «Мир — это музыка, только научитесь её слышать».