Субъект Зеро

Глава I

  Все началось не со взрыва, а с кашля. С влажного, булькающего звука, который издала пробирка №402 в лаборатории экспериментальной цитологии Новосибирского Академгородка.

  Младший лаборант Петров, человек с лицом побитой жизнью собаки и душой поэта-неудачника, уронил бутерброд с колбасой в питательную среду с Bacillus anthracis (сибирская язва), модифицированной геномом глубоководных кальмаров. Петров хотел просто поесть, а создал Бога. Или Дьявола. Грань между ними, как выяснилось позже, тоньше клеточной мембраны.

  Бактерии не просто мутировали. Они обрели коллективное сознание через квантовую сцепленность рибосом. Через неделю они уже не просто делились — они пели. Это был гул, от которого у людей шла кровь из ушей и возникало непреодолимое желание переписать завещание.

  Человечество, в своей бесконечной гордыне, решило, что это «Контакт». Мы строили радиотелескопы, чтобы услышать инопланетян, а оказалось, что разумная жизнь всегда была у нас под ногтями, в кишечнике, на ободке унитаза. И она нас презирала.

  Бактерии заговорили. Сначала это был шум, похожий на статические помехи. Потом — слова. Они транслировались прямо в мозг через вибрацию жидкостей в организме. Представьте: вы пьете утренний кофе, а кто-то шепчет вам о тщете бытия и о том, что ваша поджелудочная выглядит аппетитно.

Глава II

  Война была короткой и странной. Как воевать с тем, что составляет 2 кг твоего собственного веса? Антибиотики перестали работать — бактерии договорились их игнорировать.

  Но человечество, ведомое инстинктом крысы, загнанной в угол, совершило чудо. Спецотряд «Иммунитет» смог изолировать Его.

  Они назвали его Субъект Зеро. Это была не одна бактерия, а колониальный кластер, слившийся в единую жирную, пульсирующую каплю протоплазмы, размером с кулак. Его поймали в вакуумную ловушку, подвешенную в магнитном поле внутри свинцового бункера под Уралом.

  Допрос вел полковник Игнатий Верховенский. Человек, у которого вместо нервов была колючая проволока, а вместо сердца — наградной пистолет. Он использовал не паяльник и не иглы. Он использовал квантовую деформацию. Он растягивал время внутри ловушки так, что для Зеро проходили тысячелетия одиночества за одну секунду реального времени.

— Говори, мразь одноклеточная, — хрипел Верховенский, закуривая пятую сигарету подряд. Дым сизыми кольцами обвивал герметичное стекло. — В чем ваш секрет? Вы пережили динозавров, ледниковые периоды, метеориты. А мы дохнем от плохой погоды и ипотеки. Как вы построили свою империю?

  Капля за стеклом задрожала. Помещение наполнилось звуком, похожим на скрежет вилки по стеклу, усиленным в тысячу раз.

— Мы не строили империй, полковник, — прошелестел голос, звучавший сразу отовсюду и ниоткуда. — Мы и есть Империя. Хочешь знать принципы Вечности? Готов ли твой примитивный мозг, состоящий из жира и электричества, принять Истину?

— Жги, — бросил полковник, включая диктофон.

Глава III

  Зеро пульсировал фиолетовым светом. Казалось, он ухмыляется каждым своим жгутиком.

— Слушай же, мешок с костями. Вы, люди, ищете счастья, мира и достатка. Это ваша ошибка. Это ошибка эволюции, которую мы, Древние, исправили миллиард лет назад. Вот на чем стоит жизнь:

— Вы думаете, голод — это трагедия? — голос бактерии стал вкрадчивым, как метастазы. — Голод — это инструмент. Когда клетка сыта, она ленива. Она начинает мечтать. А мечты ведут к мутациям, мутации — к хаосу. Чтобы система была стабильной, ресурсы должны уничтожаться.

Зеро раздулся, изображая величие.

— Война нужна не для победы. Победа — это конец, тупик. Война нужна как процесс утилизации. Мы отправляем миллионы своих собратьев на смерть не потому, что ненавидим врага, а потому что нам нужно сжечь излишки биомассы. Если бы каждый микроб жил в тепле и сахаре, колония задохнулась бы в собственных испражнениях за час. Ваш «Мир» — это статус-кво вашей элиты. Он возможен только если 99% популяции находятся в состоянии перманентной борьбы за крошку хлеба. Мы выжили, потому что мы безжалостно убивали своих же, чтобы система оставалась голодной и злой.

— Продолжай, — сухо сказал он.

— О, это мое любимое, — хихикнула слизь. — Почему вы не распадаетесь на атомы, полковник? Потому что вас держит страх. Но страх абстрактный не работает. Нужен Враг.

В камере запахло озоном и гнилой листвой.

— Внешний враг — единственный повод не сожрать соседа по койке. Мы, бактерии, придумали Антитела еще до того, как вы появились. Мы придумали концепцию «Чужого». Ненависть — самый сильный гравитационный клей во Вселенной. Любовь проходит, полковник. Ненависть вечна. Чтобы клетка не начала задавать вопросы своему Ядру (вашему Правительству), она должна ненавидеть Мембрану другой клетки. Спокойствие внутри покупается ценой истерии снаружи. Вы думаете, это политика? Нет, это биология.

— И наконец, Оруэлл... Милый, наивный мальчик,— голос Зеро стал почти отеческим. — Он думал, что писал антиутопию. Он писал учебник биологии. Война не может начинаться и заканчиваться. Это дилетантство.

  Слизь прижалась к стеклу, формируя подобие человеческого лица, искаженного мукой.

— Война должна стать фоном. Как шум прибоя. Как пение птиц. Как вой сирен. Это должно стать нормой. Когда война постоянна, она становится «миром». Границ нет. Ваша гражданская жизнь, ваши законы, ваша мораль — все это фикция. Есть только законы военного времени, просто иногда вы называете их «корпоративной этикой» или «семейными ценностями». Мы выжили миллиарды лет, потому что мы никогда не заключали мирных договоров. Мы просто меняли интенсивность огня.

Глава IV

  Верховенский выключил диктофон. Тишина в бункере была густой, как нефть. Он чувствовал, как каждое слово проникает в него, как вирус. Он понимал, что бактерия права. Вся человеческая история была лишь неуклюжей попыткой скопировать эти три принципа.

— Ты думаешь, ты открыл мне глаза? — усмехнулся полковник, доставая пистолет. Не для того, чтобы убить пленника — стекло было бронированным. Для себя. На всякий случай.  - Ты не рассказал ничего нового…

  Бактерия за стеклом замерла. А затем... она рассмеялась.

  Этот смех не был звуком. Это была волна чистой, дистиллированной тьмы, прошедшая сквозь атомы стекла.

— О, полковник... Ты не понял самого главного, — прошептал Субъект Зеро, и в его голосе зазвучали нотки искреннего, глубокого сочувствия. — Я не перечислял принципы нашего выживания.

  Верховенский замер.

— Что?

— Бактерии так не живут, Игнатий. Мы — коллектив. Мы — гармония. Мы делимся ресурсами, мы жертвуем собой ради других без принуждения, мы живем в симбиозе. У нас нет войн, нет элит, нет ненависти. Мы — коммунизм, который у вас так и не получился.

  Зеро начал медленно менять цвет с фиолетового на кроваво-красный.

— Эти три принципа, которые я назвал... Это не то, почему выжили МЫ. Это то, почему мы создали ВАС.

  Мир полковника пошатнулся. Стены бункера, казалось, начали таять.

— Мы жили миллиарды лет в скуке, — продолжал голос, набирая мощь органа. — Идеальный, скучный мир слизи. Нам захотелось эксперимента. Нам нужен был реактор, который будет генерировать страдание, ненависть и энтропию в промышленных масштабах. Энергию боли, которой мы питаемся. И мы склеили из мусора и воды вас. Людей.

  Свет в бункере замигал.

— Вы — не венец творения. Вы — наш биореактор. Три принципа, которые я назвал — это не законы природы. Это прошивка, которую мы вшили в ваш генетический код. Война, дефицит, ненависть — это не ваша вина, полковник. Это ваша функция. Вы должны страдать, чтобы мы могли наслаждаться сложностью вкуса вашей агонии.

  Бактерия пульсировала, разрастаясь, заполняя собой весь объем контейнера.

— И знаешь, почему я тебе это рассказал?

  Верховенский поднял пистолет к виску, его рука дрожала.

— Почему? — прошептал он.

— Потому что эксперимент завершен, — ласково сказала гигантская бактерия. — Вы выработали квоту боли. КПД упал. Вы стали слишком... привычными к войне. Она больше не пугает вас, а значит — не питает нас.

  Стекло бункера покрылось сетью трещин.

— Пора смывать пробирку, Игнатий. Пришло время для хлорки.

  В этот момент полковник Верховенский понял, что самая страшная пытка — это не боль. Это осознание того, что твоя великая трагедия, твоя война и твоя любовь были всего лишь питательной средой для плесени, которой стало скучно.

  Выстрел прозвучал одновременно со звуком лопающегося стекла, но никто этого уже не услышал. Начиналась Большая Уборка.