Внутренний аудит

Если бы жизнь Киры Романовой была сериалом, то последнюю серию стоило бы назвать «Зуд души и зов плоти, или Муж хороший, а глаза чешутся». Её муж, Жора, был идеален по всем статьям, кроме, пожалуй, одной — он вызывал у Киры чувство глубокого, стабильного спокойствия, граничащего с… ну, с очень крепким сном. А вот у коллеги Сергея Захарова, из соседнего отдела по аудиту, взгляд был какой-то неспокойный. Нет, не наглый. Скорее заинтересованный, как у кота, который случайно увидел, как хозяйка открывает новую банку сметаны.

Сама Кира, впрочем, в последнее время тоже чувствовала себя немного кошкой или исследователем. Она вдруг с удивлением обнаружила, что мужской пол в офисе — это не просто «сотрудники в брюках», а целая галерея потенциальных сюжетов. Этот ходит в отличных рубашках, у того смех заразительный, а третий, кажется, даже в спортзал ходит!

«Инвентаризацию не того проводишь, Кира», — мысленно журила она себя, поправляя папку с отчетами.

Но, видимо, мысли её излучали какой-то особый, запретный Wi-Fi-сигнал. Потому что к ней стали подкатывать вполне симпатичные парни. Она отшивала их с вежливой улыбкой, достойной английской королевы, и мысленно ставила себе плюсик в графу «Верность принципам и брачным обетам, взятым в загсе под Штрауса».

Звездным часом, или вернее, обеденным часом её внутренней борьбы, стала встреча с Сергеем. Ей нужно было срочно обсудить задержку поставок. Сергей был в своём кабинете один. И, как показалось Кире, его взгляд при её появлении проделал чёткий и профессиональный маршрут: глаза-улыбка-юбка-блузка-глаза.
«Просканировал, как штрих-код», — пронеслось в голове.

Она говорила о логистике, стараясь, чтобы голос звучал холоднее морозильной камеры. А сама в это время… сама в это время поймала себя на том, что облизывает губы. Не специально! Просто вспомнила, что утром нанесла новую гигиеническую помаду с кокосом.

— Может, пообедаем вместе? Обсудим… э-э-э… стратегию? — предложил Сергей с обезоруживающей улыбкой.

— Нет, спасибо, — выдавила Кира, чувствуя, как предательский румянец делает из неё готовый продукт «креветка в кляре». — У меня… сэндвич. Из дома.

Она вылетела из кабинета, мысленно посылая свой домашний сэндвич куда подальше. На обед девушка не пошла. Осталась в опустевшем офисе. Налила кофе, подошла к окну и увидела… его. Сергей стоял в дверях своего кабинета, откинувшись на косяк и что-то говоря по телефону. Солнечный луч падал ему на руку, держащую iPhone.

«И телефон-то у него держит как-то уверенно, — меланхолично подумала Кира. — Не то что Жоры, у которого вечно на пол падает. Что за имя? Жора».

И тут её осенило. Чётко, ясно и безвозвратно. Осознание пришло не под аккомпанемент скрипок, а под гул кондиционера.

«А чего я, собственно, отказываюсь? От счастья? От обеда? От человека, который смотрит на меня, как на сэндвич… то есть, как на что-то очень вкусное?»

Это было не громкое решение, а тихое, как щелчок мыши, отправляющей важное письмо.

Вернувшись за свой стол, Кира сделала несколько глубоких вдохов, открыла окно (воздуха не хватало!), а затем опустилась в кресло. Рука сама, будто на автопилоте, легла на бедро.

«Я просто снимаю стресс, — оправдывалась она перед внутренней инстанцией по нравственности. — Самомассаж. Точечный».

Точки, однако, быстро сместились в одну, очень конкретную зону. Воображение услужливо подсунуло картинку: не её кресло, а диван, и не папки вокруг, а он, Сергей, с этим своим взглядом…

Десять минут спустя Кира, красная и слегка взъерошенная, смотрела в потолок.
«Так, — прошептала она. — Ну всё. Точка невозврата пройдена. Теперь или пан, или пропал. Вернее, или он, или… снова этот сэндвич».

С мобильным в дрожащих руках она набрала сообщение. Короткое, как выстрел: «Сергей, не могли бы вы подвезти меня сегодня? Кира». Отправила и сразу же швырнула телефон в сумку, как горячую картошку.

Ответа не было весь день. Кира прошла через все стадии принятия: тревога («Он прочитал и смеётся!»), отрицание («Наверное, не дошло»), торг («Может, напишу ещё раз, извинюсь, что побеспокоила?»), депрессия («Всё, я идиотка, надо сжечь телефон и уехать в монастырь») и, наконец, смирение («Ладно, зато я теперь знаю, как работает эта моя… э-э-э… кнопка»).

Когда в 18:00 она вышла из офиса, приготовившись к долгому пути на метро в обществе чувства глубочайшего стыда, её ждал сюрприз. А точнее, серебристый внедорожник, аккуратно притулившийся у бордюра. И в нём сидел Сергей, с той самой улыбкой.

«Ну что ж, — подумала Кира, открывая дверь. — Приехали. В прямом и переносном смысле».

Она села. В машине пахло кофе и дорогим мужским парфюмом. Не «последним криком моды», а тем, что пахнет «я-взрослый-мужчина-и-у-меня-всё-под-контролем». У Жоры в машине пахло пиццей и ностальгией по 2007 году.

— Прости, что не ответил, — сказал Сергей, плавно трогаясь с места. — Весь день в летучках. Ты ещё не ужинала, случайно?

— Нет, — честно призналась Кира. — Только тот злополучный сэндвич.

— Сэндвич? — он удивлённо поднял бровь.

— Не важно, — махнула рукой Кира. — Ужин… да, я не против.

Он повёз её в уютное место на набережной. В полумраке зала, под тихую классическую композицию, Кира наконец-то расслабилась. Они говорили обо всём, кроме работы и семейного положения. Шутили. Смеялись. Она не помнила, когда последний раз так смеялась.

— Знаешь, — сказал Сергей, перебирая её пальцы своими. Прикосновения были тёплыми и уверенными. — Я давно хотел сказать, что ты невероятная девушка. И сегодня, когда ты вышла из офиса… ты выглядела так, будто решила покорить мир. Или хотя бы этот тротуар.

— Я просто решила не ужинать в одиночестве, — пошутила Кира, чувствуя, что тает, как мороженое на этой же набережной.

Когда Сергей поцеловал её впервые, это было нежно и неторопливо. Не было ни бури, ни урагана. Был тёплый летний вечер. И было хорошо. Настолько хорошо, что все внутренние запреты тихо сдались и разошлись по домам.

Они расплатились и вышли. В машине, припаркованной в тенистой аллее парка, поцелуи стали настойчивее, а прикосновения — смелее. Без спешки, без грубой стремительности, которой Кира почему-то ожидала. Сергей будто боялся её спугнуть, а она с удивлением открывала в себе отзывчивость на каждое движение его рук.
Он наклонил спинку её кресла. Движение было плавным, без резкости, и мир перед её глазами мягко сместился, уступив место потолку салона, залитому приглушённым светом уличных фонарей.

Коллега прикоснулся к её лицу. Провёл кончиками пальцев от её виска, вдоль скулы, к подбородку. Медленными, почти изучающими движениями. Всё, что происходило дальше, происходило без спешки. Каждое его действие, расстёгивание пуговицы, снятие ремня, прикосновение к её коже, было нежным и наполнено заботой. Он не суетился, не боролся с одеждой. Казалось, у них впереди есть ещё много времени, и торопиться некуда.

Сергей вошёл в неё медленно, с ощутимым, чуть давящим усилием. Было тесно и непривычно.

«Вот оно… Совсем не так, как дома», — успела подумать она, прежде чем мысли растворились в физических ощущениях.

Кира замерла, чувствуя, как её тело подстраивается, и это само по себе было странным и волнующим открытием.

Он не торопился, двигался размеренно и глубоко. И она чувствовала всё — каждый сантиметр его скольжения внутри, новое давление в совершенно других точках.
«Так… Вот где он у меня всё это время прятался, этот нерв», — мелькнуло у неё в голове, когда очередной точный толчок высвободил внизу живота всполох острого, сладкого тепла.

Мысли уплывали, уступая место чистому чувству. Она перестала анализировать и просто дышала, и каждый её выдох теперь был короче и с хрипотцой. Ритм Сергея был неумолимым и точным. Он смотрел на неё, и это внимание, этот пристальный взгляд заставлял партнёршу краснеть и одновременно возбуждал ещё сильнее. Её тело реагировало уже само: мышцы живота напрягались, бёдра встречали его толчки встречным движением.

«Чёрт, я как будто в кино», — смущённо и с восторгом осознала она.

А потом её мысли и вовсе отключились. Остались только нарастающие волны, сходящиеся из глубины тела в одну горящую точку. Контроля не было. Кира зажмурилась, её пальцы впились ему в плечи, и из горла вырвался чисто животный, сдавленный крик. Спазм конвульсией прошёл по всему телу, выгибая спину. Да, она кончила. Явственно, сильно, с той самой забытой интенсивностью, которая заставляет видеть звёзды даже с закрытыми глазами.

Сергей почувствовал её пик, выждал, пока её тело перестанет дрожать в последних судорогах, и лишь тогда изменил ритм. Движения стали хаотичнее, дыхание у неё над ухом сбилось. Он кончил молча, с глухим стоном, всем телом подавшись вперёд. Она почувствовала пульсацию глубоко внутри себя.

Он замер на ней, тяжёлый и мокрый от пота. Несколько секунд в салоне стояла тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Потом Сергей осторожно вышел из неё.

Он остался рядом, положив руку ей на живот. Мысли медленно возвращались, обходя стороной главное.

«В машине. Потная. Всё болит. Но… Чертовски хорошо», — констатировал внутренний голос, уже без иронии, с каким-то удивлённым признанием.

Кира лежала, слушая, как дождь бьёт по крыше, и чувствовала приятную, густую истому в каждой мышце. Никакой драмы. Только мощный, безоговорочный финал долгого дня внутренних метаний.

— Чёрт, — тихо выдохнула Кира, глядя в потолок. — А я думала, у меня там уже всё заросло паутиной и стоит табличка «На реконструкции».

Сергей рассмеялся, и она почувствовала, как вздымается его грудь.

— Нет, — сказал он, целуя девушку в висок. — Там очень даже живописно.
Он отвёз коллегу до дома. У подъезда снова поцеловал её, уже по-домашнему нежно.

— До завтра, Кир, — сказал Сергей.

— До завтра, — кивнула она.

Кира вошла в подъезд, не чувствуя раздирающих мук совести. Была лёгкая усталость, приятная истома в мышцах и странное, новое чувство — будто она не предала свою жизнь, а ненадолго из неё вышла. Выйдя, чтобы понять, что она ещё жива. Что в ней ещё есть тот самый «штрих-код», который кто-то может и хочет считать.
А наутро, за завтраком, она посмотрела на Жору, мирно жующего тост и читающего новости на планшете.

«Странно. Мир не рухнул. Я не стала чудовищем. Я просто… Попробовала другой сэндвич». И, отхлебнув кофе, улыбнулась.