Кошмар в особняке За вами

                Преамбула:
               
                "Особняк, дождь и девица, дрожащая от каждого               
                скрипа — классика, достойная дешёвого романа!    
                Но присмотритесь: папенька ушёл в свой 
                "офис", бросив дитя на растерзание теням.            
                Телевизор вместо икон показывает лишь белый шум —    
                бесовское зеркало нашего века. А эта фигура без             
                лица? Какая злая ирония! Защитник, который       
                выглядит как порождение ада. Лена, милая, в этом               
                доме не призраки страшны, а память, что отрезает         
                пальцы и души. Ты думала, что одна? Нет, ты   
                всегда под прицелом того, кто не имеет глаз, но 
                видит каждый твой грех.
                Ключ в замке — лишь иллюзия свободы, ведь от себя         
                не убежишь даже в объятия отца".

Дождь барабанил по крыше старого особняка, превращая окна в размытые акварели. Лена прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть в темноте силуэты деревьев. Она слышала, как внизу хлопнула входная дверь — отец ушел на ночное дежурство в оффис. Теперь она осталась одна в этом огромном доме на окраине города.

«Всего на одну ночь», — сказал он, целуя ее в макушку. — «Завтра вернусь».

Лена вздохнула и отошла от окна. Дом был слишком тихим. Скрип половиц под ногами звучал как выстрелы. Она включила телевизор в гостиной, но каналы показывали лишь снежную метель — антенну, видимо, снесло ветром.

Решив заварить чай, она направилась на кухню. По пути ее взгляд упал на зеркало в прихожей. На мгновение ей показалось, что в отражении что-то мелькнуло — тень, скользнувшая по коридору позади нее. Лена резко обернулась. Никого.

«Воображение», — прошептала она себе, но руки слегка дрожали.
На кухне она поставила чайник и села за стол, уставившись на темный прямоугольник окна. Капли дождя стекали по стеклу, словно слезы. И вдруг — стук. Тихий, но отчетливый. Не с улицы, а изнутри дома.

Лена замерла. Стук повторился — на этот раз ближе, из гостиной.

Сердце забилось чаще. Она медленно поднялась и, взяв со стола тяжелую фарфоровую сахарницу, краем глаза посмотрела на черный экран телевизора. В его отражении она увидела дверной проем в коридор. И там, в темноте, стояла фигура.
Высокая, худая, почти сливающаяся с тенями. Лена не дышала. Фигура не двигалась, просто стояла и смотрела в ее сторону.

Она медленно повернула голову, готовая увидеть пустой проем. Но там действительно кто-то был. Человек в темном плаще, с капюшоном, натянутым на голову. Лица не было видно.

— Кто вы? — голос Лены прозвучал хрипло и чужим. — Как вы сюда попали?

Фигура не ответила. Вместо этого она сделала шаг вперед. Лена отступила к плите, сжимая сахарницу.

— Выйдите! Сейчас же! — крикнула она, но в голосе слышалась паника.

Незнакомец поднял руку и показал пальцем не на нее, а куда-то за ее спину. Лена инстинктивно обернулась — на кухне никого не было. Когда она снова посмотрела в коридор, фигура исчезла.
Тишина. Только шум дождя и тиканье часов на стене.

Лена выдохнула, опустив сахарницу. Наверное, ей все показалось. Стресс, одиночество, старый дом... Она подошла к окну, чтобы закрыть шторы, и застыла.
На запотевшем стекле было написано одно слово, будто начертанное изнутри пальцем:

СМОТРИ

Лена отпрянула. Это было невозможно. Она была на кухне одна. Она быстро протерла стекло рукавом — надпись исчезла, оставив лишь влажный след.
И тут она услышала шаги наверху. Медленные, тяжелые, будто кто-то ходил по ее комнате.
«Нет, — подумала она. — Это уже слишком».

Лена схватила со стола кухонный нож и мобильный телефон. На экране — ни сигнала, только надпись «Нет сети». Она набрала 112, но вызов не проходил.
Шаги наверху прекратились. Воцарилась звенящая тишина, которую нарушил тихий детский смех. Он доносился из подвала.

Лена знала, что не должна спускаться. Каждая клеточка ее тела кричала об опасности. Но что-то тянуло ее вниз, какое-то необъяснимое любопытство, смешанное с ужасом.
Она подошла к двери в подвал. Старая деревянная дверь была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и запахом сырой земли.

— Есть тут кто? — тихо позвала она.

В ответ — шепот. Неразборчивый, многоголосый, будто несколько человек говорили одновременно.
Лена толкнула дверь. Лестница уходила в непроглядную тьму. Она нащупала выключатель — свет не загорелся. Тогда она включила фонарик на телефоне. Луч выхватил из мрака ступени, покрытые плесенью.

Она начала спускаться. Каждая ступенька скрипела под ее весом. Воздух становился все холоднее. Внизу фонарик осветил старую мебель, покрытую брезентом, ящики, паутину.
И тут она увидела его. В углу, прислонившись к стене, стоял тот самый человек в плаще. Капюшон был сброшен, но лица по-прежнему не было видно — оно было скрыто глубокой тенью.

— Что вам нужно? — прошептала Лена, поднимая нож.

Фигура молча указала на противоположную стену. Лена повернула луч фонарика. На стене висел старый портрет в золоченой раме — изображение девочки лет семи в белом платье. Лицо девочки было до боли знакомым. Это была она сама, Лена, но на фотографии, которой никогда не существовало.

— Это невозможно... — выдохнула она.
Когда она снова посмотрела в угол, фигура исчезла. Но на земле, где она стояла, лежал маленький бархатный мешочек. Лена подняла его. Внутри был ключ и записка, написанная детским почерком: «Он за тобой с самого начала».

Внезапно свет фонарика погас. Телефон разрядился. Абсолютная темнота сомкнулась вокруг. Лена замерла, прислушиваясь. Где-то совсем близко раздалось шуршание, будто кто-то осторожно двигался в темноте.

И тогда она поняла. Это не был незваный гость. Это было что-то, что всегда здесь жило. Что-то, что ждало, когда она останется одна. Что-то, для чего стены этого дома были не преградой, а частью его самого.
Шаги приближались. Медленные, размеренные. Они раздавались уже не сверху и не снизу. Они были везде — в темноте, в стенах, в самой тишине между ударами ее сердца.

Лена повернулась и бросилась к лестнице. Она карабкалась наверх, спотыкаясь на скользких ступенях. Дверь в подвал с грохотом захлопнулась за ней сама.
Она прислонилась к косяку, пытаясь отдышаться. В гостиной горел свет — телевизор вдруг заработал. На экране мелькали старые семейные видео. Она видела себя маленькой, бегущей по лужайке, отца, улыбающегося с кинокамерой... А потом кадры сменились. Теперь на экране была она, сегодняшняя, стоящая у окна на кухне. Камера медленно приближалась к ее затылку.

Лена оглянулась. В углу гостиной, там, где раньше была тень, теперь стояла та самая фигура. На этот раз она видела ее лицо. Вернее, его отсутствие — гладкую, без глаз, носа и рта, кожу.

Телевизор выключился. В комнате остался только свет лампы, мерцающий, будто от скачков напряжения.
Фигура сделала шаг вперед. Лена отступила к входной двери, дернула ручку — заперто. Ключ, который всегда висел на крючке, исчез.

— Отец говорил, — прошептала она, глядя на приближающуюся фигуру, — что в этом доме что-то есть. Что оно следит. Но я не верила...

Фигура была уже в двух шагах. Лена зажмурилась, готовясь к худшему.

Но ничего не произошло.

Она открыла глаза. Фигура стояла перед ней, неподвижная. Затем она медленно подняла руку и протянула Лене что-то. Это была фотография — современный снимок, на котором она и ее отец улыбались на фоне этого дома. Только на фотографии у отца не было пальцев на левой руке — их не существовало, будто так и было.

Лена посмотрела на свою руку, сжимающую нож. И вдруг вспомнила то, что годами вытесняла из памяти. Аварию. Машину, выезжающую на встречную полосу. Отца, пытающегося вытащить ее из искорёженного автомобиля. И его крик, когда дверь захлопнулась, отрезав ему пальцы...

— Ты... — прошептала Лена, глядя на фигуру. — Ты не преследуешь меня. Ты защищаешь?

Фигура медленно кивнула. Затем растворилась в воздухе, как дым.
В ту же секунду в дверь постучали. Голос отца: «Лена! Открой! Что случилось? Почему свет мигает?»
Она бросилась к двери, повернула ключ, который вдруг снова оказался в замке. На пороге стоял отец, мокрый от дождя, с тревогой в глазах.

— Папа! — она обняла его, плача. — Ты вернулся...

— Дежурство отменили, — сказал он, гладя ее по волосам. — Что случилось? Ты дрожишь.

Лена хотела рассказать ему все, но слова застряли в горле. Она просто покачала головой.
— Просто... показалось.

Отец вздохнул. — Этот дом... в нем странная атмосфера. Особенно в такие ночи. Пойдем, приготовлю какао.
Они пошли на кухню. Проходя мимо зеркала в прихожей, Лена мельком взглянула в него. И увидела не только свое отражение. Позади нее, чуть сбоку, стояла высокая фигура в плаще. На этот раз у нее было лицо — спокойное, печальное, с глазами, полными невысказанной истории.

Фигура подняла руку и приложила палец к губам. «Тише».
Затем отражение исчезло, оставив лишь Лену и ее отца, уходящих в освещенную кухню.

А на подоконнике, где раньше было написано «СМОТРИ», теперь проступили новые капли, сложившиеся в одно слово:

СПАСИБО

Лена улыбнулась про себя. Возможно, некоторые дома хранят не только стены, но и души. И некоторые тени следят за нами не для того, чтобы навредить, а чтобы напомнить: мы никогда не бываем по-настоящему одни.
Даже в самые темные ночи.

Лена допила какао, и отец ушел спать. Она осталась на кухне, глядя на темный сад за окном. Слово «СПАСИБО» уже стерлось с запотевшего стекла, но чувство странного умиротворения не покидало ее. Она поднялась в свою комнату, легла в кровать и почти сразу погрузилась в тяжелый, бессонный сон.

На следующее утро солнце ярко светило, разгоняя ночные кошмары. Отец готовил завтрак, напевая под радио. Дом казался обычным — скрипучим, старым, но абсолютно нормальным.

— Пап, — осторожно начала Лена за столом, разламывая тост. — Ты веришь в привидения?

Отец на мгновение замер, потом улыбнулся, но в глазах мелькнула тень. — В этом доме? Бабушка твоя, покойная, говорила, что здесь живет хранитель. Глупости, конечно. Старые дома полны звуков.
Он говорил слишком быстро. Лена заметила, как его взгляд скользнул к двери в подвал, которая была теперь плотно закрыта на ключ. Ключ, которого раньше никогда не было.

— А что случилось с твоей рукой? — вдруг спросила она, глядя на его левую кисть, где два пальца были неподвижны и покрыты шрамами. — Ты всегда говорил, что это производственная травма.
Отец побледнел. Ложка звякнула о тарелку. — Зачем ты спрашиваешь?

— Мне приснилось... про аварию. Когда я была маленькой.

Тишина повисла густая, как кисель. Отец медленно встал, подошел к окну. — Не было никакой аварии, Лена. Ты много фантазируешь. Может, тебе стоит... меньше читать эти страшные рассказы перед сном? Или, — он обернулся, и его лицо было усталым, — поговорить с кем-то? С психологом?
В его голосе звучала тревога, но не о ней. О себе. Как будто он боялся, что ее вопросы откроют ящик Пандоры.

День прошел странно. Отец был замкнут, часто уходил в кабинет и запирался. Лена пыталась заняться учебой, но мысли возвращались к ночи. Она спустилась в прихожую и подошла к зеркалу. Свое отражение было обычным. Но когда она наклонилась ближе, то заметила на раме зеркала, почти невидимую, тонкую трещину. И рядом с ней — едва различимый отпечаток пальца, слишком большой, чтобы быть ее или отцовским.
Вечером отец объявил, что уезжает в командировку на два дня. — Я попросил тетю Иру заглядывать к тебе. Ты не против остаться одна? После вчерашнего...

— Я не боюсь, — сказала Лена, и сама удивилась своей уверенности.

Но когда дверь за отцом закрылась, тишина снова стала гулкой. На этот раз, однако, страх был другим. Он был направлен не на невидимую угрозу, а на слишком реальные секреты, которые, казалось, витали в воздухе.
Ночью Лена не могла уснуть. Она встала и пошла в кабинет отца. Дверь, как ни странно, была не заперта. Войдя, она включила свет. Комната была заставлена книгами по медицине, но на столе, под стопкой журналов, она увидела краешек старой тетради в кожаном переплете.

Это был дневник. Не отца. Бабушки, маминой матери, которая умерла задолго до рождения Лены. Страницы пожелтели, почерк был вычурным, нервным.
«3 октября. Он снова здесь. Стоит в углу и смотрит. Михаил говорит, что я схожу с ума, что это тени от деревьев. Но я знаю. Это Хранитель. Он приходит, когда в доме грядет беда. Он предупреждал меня перед пожаром в сарае. И перед тем, как дочь заболела...»

«15 ноября. Сегодня я увидела его лицо. Вернее, то, что он ему позволил увидеть. Это было лицо скорби. Бесконечной, вселенской скорби. Он не злой. Он... потерянный. Как и все мы в этом доме».

«10 января. Я поняла. Он не призрак дома. Он призрак нас самих. Наших страхов, наших вин, наших невысказанных слов. Он — то, что мы закапываем в подвалах своей памяти. И он выходит, когда тишина становится слишком громкой».

Лена перевернула страницу. Последняя запись была сделана дрожащей рукой, чернила расплылись, будто на бумагу упали капли воды. Или слез.

«Они заберут меня завтра. В ту клинику. Михаил настаивает. Говорит, что у меня шизофрения, как у деда. Что я опасна для себя. Может, он и прав. Но я знаю правду. Он здесь. И он останется. Потому что дом помнит. А дом — это не стены. Это мы. Наши истории. Наша боль. И он будет являться тем, кто сможет его увидеть. Кто, как и я, носит в себе тишину, готовую взорваться шепотом. Прощай, мой дом. Береги тех, кто останется».

Лена закрыла дневник, ее руки дрожали. Шизофрения. Как у деда. Отец никогда об этом не говорил. Ни о бабушкиной болезни, ни о том, что ее увезли в психиатрическую клинику, откуда она не вернулась.

Она вспомнила отцовский испуганный взгляд утром. Его настойчивость отвести ее к психологу. Он боялся не призраков. Он боялся, что в ней просыпается то же самое, что свело с ума ее бабушку. Наследственность.

Внезапно в доме погас свет. Лена замерла в темноте кабинета. Из коридора донесся знакомый звук — медленные, тяжелые шаги. Они приближались к кабинету.
Сердце бешено забилось. Но теперь, с дневником в руках, страх сменился жгучим любопытством и странной жалостью. Она встала и вышла в коридор.

Фигура стояла в конце длинного темного прохода, освещенная только лунным светом из окна. На этот раз она была четче. Плащ казался не черным, а темно-серым, почти как больничный халат. А лицо... лицо было не пустым. Оно было знакомым.
Это было лицо ее бабушки. Молодой, такой, какой Лена видела ее на старых фотографиях. Но искаженное страданием и безумием. Глаза смотрели на Лену с мольбой и бесконечной грустью.

— Бабушка? — прошептала Лена.

Фигура медленно покачала головой. И тогда черты начали меняться, расплываться, превращаясь в другие знакомые лица. Лицо деда, которого она никогда не знала. Лицо молодого отца, испуганного и растерянного. И наконец — ее собственное лицо, но со следами воображаемых слез и бессонных ноч.

Это не был призрак человека. Это был призрак болезни. Наследственного проклятия, страха сойти с ума, который передавался из поколения в поколение вместе с генами. Это была материализация той самой «тишины, готовой взорваться шепотом».
Фигура подняла руку и указала на Ленину грудь, на сердце. Потом на свою голову. Сообщение было ясным: «Я — в тебе. Я — часть тебя. Твой страх. Твое наследие».

— Нет, — твердо сказала Лена, хотя голос дрожал. — Я не ты. Я не бабушка. Я не позволю страху стать моей реальностью.

Фигура замерла, потом медленно начала растворяться. Но не исчезла полностью. Она словно впиталась в стены, в воздух, оставив после себя лишь тихий шепот, похожий на ветер в дымоходе: «Помни...»

Свет снова зажегся.

Лена стояла одна в коридоре. Она глубоко вздохнула и вернулась в кабинет. Положила дневник на место. Она поняла теперь. Ночной визит, надписи на стекле, шаги — все это было не атакой потусторонних сил. Это был крик ее собственной психики, наследственной травмы, пытающейся до нее достучаться. Или... или дом, пропитанный болью ее предков, действительно хранил эхо их безумия, которое резонировало с ее собственными страхами.

Разницы, по сути, не было. Призрак был реален, потому что она в него верила. И он был опасен ровно настолько, насколько она позволяла ему управлять своей жизнью.

На следующее утро пришла тетя Ира. Лена была спокойна. — Тетя, — спросила она за чаем. — Бабушка... она действительно болела? Тетя Ира вздохнула. — Да, Леночка. Шизофрения. И алкоголизм, к сожалению. Она пыталась заглушить голоса. А твой дед... он писал, знаешь ли. Страшные рассказы. Гениальные и жуткие. Но тоже кончил плохо. Твой отец очень боится, что это... передастся. — А он? Отец? Он слышит голоса? Видит... что-то? — Нет. Но он борется со своим страхом каждый день. И защищает тебя как может. Иногда слишком рьяно.

Когда отец вернулся, Лена встретила его у двери. — Папа, — сказала она прямо. — Нам нужно поговорить. О бабушке. О деде. О моих... видениях. Отец смотрел на нее, и в его глазах была паника. — Лена, пожалуйста... — Я не схожу с ума, папа. Но мне нужна правда. И, возможно, помощь. Не чтобы заглушить голоса, а чтобы понять их. Чтобы отличить наследственный страх от реальности. Отец обнял ее, и его плечи затряслись от сдерживаемых рыданий. Впервые за много лет между ними не было секретов.

Той ночью Лена снова лежала без сна. Она смотрела в темноту и ждала. Но шагов не было. Только тишина. Не гулкая и враждебная, а спокойная. Примирённая.
Она встала и подошла к окну. На стекле ничего не было. Только отражение ее лица и луны в небе.

И тогда она улыбнулась. Возможно, призраки и существуют. Но самые страшные из них живут не в домах, а в наших генах и в наших семейных тайнах. И единственный способ изгнать такого призрака — это посмотреть ему в лицо при свете дня и назвать его по имени.
Она вернулась в кровать и наконец уснула глубоким, безмятежным сном. В доме было тихо.

А в кабинете, в ящике стола, под дневником бабушки, лежала старая рукопись в потрепанной папке. На титульном листе было выведено пьяным, неровным почерком: «Рассказы. Том II. За вами». Автор: Петр Валерьевич (дед Лены). А на полях, другим, более твердым почерком (отцовским?), была сделана пометка: «Выбросить. Нельзя, чтобы Лена это нашла. Вымысел сумасшедшего. Не более».
У Лены сильно застучали зубы... Левый глаз начал дергаться и немного завернул кнутри

Но рассказ «За вами» в той папке отсутствовал. Была только пустая страница с пятном, похожим на виски... или на слезу.

   "Пустая страница":

Тихо в доме, гаснут свечи,
Лена спит в ночной тиши.
Только кто-то ищет встречи
В самой глубине души.

Пуст листок, чернила смыты,
Пятна горькие на нём.
Тайны предков не забыты,
Мы за ними вслед идём.

Дед писал, рука дрожала,
Прятал правду под замок.
Смерть за дверью поджидала,
Выходя на их порог.

Спи, пока не бьют часы,
Жди погибельной росы.
Он за тобой пришёл давно...
Смотри в разбитое стекло.

    Резюме: Каждый из нас немного странный, точнее сказать при****нутый, в этой жизни. Кто-то меньше, ну а кому-то повезло больше. А-а-а! Это третий глаз открылся! Теперь я многих на сквозь вижу!!
    Вот некоторые даже подумали, что Тихон сошёл с ума, "кукухой тронулся"...

Возможно и так... Это может быть связано с боязнью больших пространств и просторов ДОНСКОЙ земли.
    Мы с Дусей сейчас на даче. Вокруг никого, только тени от качающихся деревьев. Светит яркая луна, ветер гудит в проводах, и дым поднимается из каминной трубы.

Поодаль видны чьи-то мелкие следы. Возможно, это следы многодетной семьи ёжиков, которые приходили в гости.

"Вымысел сумасшедшего", говорите? Мы часто называем безумием то, что не можем понять. Дед писал кровью сердца, отец прятал правду в ящик, а вы, Леночка, теперь — главная героиня этой ненаписанной главы.
    Пустая страница — не просто отсутствие текста, это приглашение. Она манит того, кто стоит за вами, пока вы читаете эти строки. Пятно на бумаге — не виски и не слеза, а след того, кто неоднократно прикасался к вам, стремясь выпить вашу жизнь.
Приятных сновидений, если вы рискнёте закрыть глаза.