Двадцать

        Рассказ начинается с цифры двадцать.   Чего двадцать?  Рублей,  километров, лет?  И почему не двадцать пять или пятнадцать?  В любой цифре есть волнующая неопределенность. Вот, скажем, двадцать лет Дмитрию, молодому высокому, красивому юноше, здоровому, веселому, умному парню.   Или двадцать  километров асфальта от нас до дома отдыха, где недавно я провел по путевке три недели, то есть двадцать один день.  Наконец, двадцать лет жизни, это невообразимо много, двадцать оборотов вот этой скучной многоэтажной громады напротив, близлежащего парка, автомобиля, всего нашего города, это  двадцать оборотов вокруг Солнца. По триста шестьдесят пять с четвертью  оборотов  вокруг оси. Самое быстрое для нас в космосе движение оказывается самым медленным на земле.  В старой колымаге движется время,  за годом год.  Даже время посчитано – две тысячи с чем-то лет. А где миллиарды, триллионы?  Это как деньги, безвозвратно пропавшие с банковского счета.  Наивные мы, люди. Мы не осознаем того, что все учтено, все посчитано непонятным бухгалтером, сводящим вместе дебет и кредит. Около пятисот градусов – температура поверхности на Венере,  сто пятьдесят миллионов километров от Земли до Солнца,  двадцать пять лет моей внучке Елизавете.  Все разнесено по разным графам...

       Не буду говорить, сколько мне лет, мне и моей жене.  Многие цифры связаны с историей.  Двадцать лет тому назад... А что будет через двадцать лет? 
       Уже больше двух десятков лет нет в живых моей мамы. Ее правнуки не помнят свою прабабушку, добрую старушку, а я помню ее с вязальными спицами,  ее, сидящую возле стола в уголке,  тихую,  незаметную мою маму.
       Мама любила рассказывать о своей жизни.  Я  слушал с интересом и не думал о том, что буду пересказывать  это вам. 
       Мама тихо сидит  со спицами в уголке у окна. Вспоминает.
      - Значит,  дождь на улице. Мне на работу во вторую смену идти. Гроза Иду,
гляжу, с пригорка на меня огнем волейбольный мяч катится. Прижалась я к забору, а он в соседский огород мимо меня пролетел.  Вроде медный стал и тут взорвалось.

       - Мам, а ты  перекрестилась, нет?
 - Что ты, сын, я ни рукой, прийти в себя не могла, ни ногой пошевелить. Язык отнялся,  к горлу присох. Соседи на улицу выскочили, а я стою, говорить не могу. Минут пять так.   –  Под счастливой звездой родилась, – так Иван Иваныч, сосед,  сказал. – А мы-то решили, -говорит, -  с самолета бомбу бросили. Зачем?
   Дом соседский стоит, все рамы без стекол. Стоит щерится как инвалид, с выбитыми зубами.
   На работе удивились все. Трудно поверить. И запах был, и шипение, будто гусь тебя ущипнуть собирается. Молния шаровая. Вот только этот случай единственный. За двадцать, а то и за сорок лет он один.  Может,  где когда второй такой был, только никто этого не упомнит, и мама больше такого не видела и не слышала. А один - это такая же цифра, как и двадцать.
   - Мам, если бы бог покарать тебя хотел, он напрямую бы в тебя врезал.
   - Как ему угодно было.  Не мешаю я ему на земле.

   Мама вяжет носки.  Неизвестно для кого.  Нитки в клубке не куплены. Надо вначале  старые изношенные покупные чулки распустить на отдельные нити,  веретеном скрутить несколько в одну , смотать  в клубок и только потом можно дело начинать. Под мурлыкание  доброе кота Васьки.
   Мне запомнился разговор мамы и  моей тети. – Марья, да кто твои носки носить будет?  Кому они нужны будут?
    - Авось найдется добрая душа, правда, сын? 
     Мне вдруг стало трудно дышать:  – Мам, найдется. Сердце защемило от жалости.  Взглянул на тетю,  она на меня.
    -  Сестра,   одну  пару носков мне дай. Хороши они по осени.
    -  Возьми. Я и сама их в холодные дни ношу. Старые мы с тобой, сестричка.

         Так и проходят зимы, одна за другой.   Не  меньше недели уходит на то, чтобы связать за  короткие зимние дни лишь одну пару. Я сижу возле матери и слушаю ее рассказы о жизни, простые, понятные.  Нет в доме у нас газет, радио. Про работу она говорит,  и про то, как ходила с сестрой весною в лес дрова  пилить.  Военные годы, две женщины в лесу,  с двуручной пилой, с топором- колуном.   В воскресный день, в единственный выходной, уходили они с раннего утра на делянку, за много километров.

      Среди самых необъяснимых чудес природы, одно из самых незаметных - это время.  Вот что произошло,  вот что случилось. Моей дочери довелось разбирать старые вещи.  В руки к ней попал небольшой мешочек.  Она принесла его мне и беда случилась с моими  нервами. Развязали шнурочек и я почти потерял сознание. Я узнал их.  В  мешочке хранилось три пары холщаных носок и еще один не был парным. Мама его довязать не успела. Вот так было,  не три и не четыре.
    Все поплыло перед глазами.  Мать, тетя, ушедшее время. Вновь в ушах прозвучала фраза: – Марья, да кто твои носки носить будет?  Кому они нужны будут?
   
 
     Мама,  я плачу.  Гром и молния обошли тебя.  Не жестокосердны были к тебе силы небесные.  Я всегда знал, что на земле бывают ангельские души.  Мама, прости мне небрежение мое. Неизмеримая тяжесть на душе, я твой единственный сын, прости меня, мама!..
     Опять в ушах зтот разговор:
     -  Маньк, для кого это ты все вяжешь. Кому оно нужно?
     - Может, кому и понадобится, сын?
     Я смотрел на тетку, она на меня.
     - Слушай, сестра, может, я себе пару возьму?
     - Возьми. И я в таких хожу. Теплые.   
    Обеих давно нет в  живых.

   Милая мама, ты пришла из небытия, ты, невидимая, стоишь рядом. Меня, сына твоего, обожгло до глубокой  боли теплом твоей души. Вопрос тетушки, кому они нужны, остался пока без ответа.
       У меня две дочери, две внучки. Что-то волшебное знала их прабабка.  Едва ли когда внучки-правнучки наденут на ноги связанные тобою носки. Но они прижмут к щеке эти непритязательные вещи и ощутят тепло твоих рук. Тепло и ласку родной твоей души.
 
    На глазах у меня слезы. Спасибо, мама, тебе, что заглянула к нам на минутку.  За портяные, холщовые, такие простые и ласковые вещи. В наш бездушный век пылесосов, автомобилей, средств радиосвязи, кофемолок и кофеварок заглянул в дом человек.  Моя заботливая ласковая мама, старушка, сидевшая за столом перед окном. Человек нелегкой судьбы. Моя Мама.
    О себе.  Такое оно, время. Хранится у  нас латунный таз для варки варенья.  Сечка, тоже  с латунной ручкой.  Несколько фотографий на стене.  Везде наше время. Что останется от меня? Думаю, останется  довольно странная, но вечная вещь.
      Однажды я купил у камнереза картину. Художественную яшму. Картинку где-то десять на четырнадцать сантиметров, оправленную в черную, тоже каменную, рамку. Что нарисовала природа? Весну. Черными прожилками стоит сбоку кустик.  Белый с синим, клочок еще не растаявшего снега. Нет человеческого следа на серой оттаявшей земле, нет даже пятнышка, напоминающего о птичке, но тут и там по берегам оврага снег, возникают блестки, летящие  с небес. Ветки невысоких кустиков, деревцев. Неведомый мне художник увидел это и открыл мне глаза. Спасибо ему, теперь картина может существовать тысячелетия. Реликвия семьи. Я рад случившемуся, еще одно чудо со мной, в моей жизни.
         Не раз мне пришлось задуматься над тем, как человечество овладевало своим языком. Каждый народ, владеющий родным языком, владеет метаязыком, языком понятий, таких, в которых виден смысл - идти, есть, хранить тепло души. Есть в нем понятия пространства  и времени.  И понятия доброты, счастья.  Во всем есть суть и глагол. Я держу вещи, сделанные для нас мамой. Великая материнская природа заботы о своих детях оказалась овеществленной,   она составляла  суть ее души.
      Она видна в шумерских глиняных хозяйственных табличках, в  радости яблони, развесившей свои плоды на ветвях,  во всепобеждающем солнечном луче, в огненном шаре, свалившемся с горы, в чудесном спасении матери от грома небесного. В любом языке есть великое слово жизнь.
        Об этом надо говорить людям.  Именно об этом говорила и говорит сквозь беспокойное время   мне  мать.