Забота патриарха

Забота патриарха
Одни говорят, что слово «Одрадек» мол происходит из славянского языка, и на этом основании пытаются доказать его образование. Другие же считают, будто оно происходит из немецкого, а славянское лишь оказало влияние. Но неопределённость обеих трактовок, пожалуй, справедливо позволяет заключить, что ни одна из них не верна, тем более что ни с одной из них нельзя вывести смысл этого слова.

Конечно, никто не занимался бы такими исследованиями, если бы действительно не существовало существо, которое называется Одрадек. Сначала он выглядит как плоская, звездообразная катушка для ниток, и действительно кажется, что он обтянут нитками; однако это, пожалуй, лишь оборванные, старые, связанные друг с другом, а также перепутавшиеся куски ниток самых разных видов и цветов.
Но это не только катушка: из середины звезды выступает маленькая поперечинка, и к этой палочке под прямым углом присоединяется ещё одна. С помощью этой последней палушечки с одной стороны и одного из лучей звезды с другой стороны всё целое может стоять прямо, словно на двух ногах.
Можно было бы соблазниться поверить, что это нагромождение когда-то имело какую-то целесообразную форму, а теперь оно лишь разбито. Это, однако, кажется не тот случай; по крайней мере не находится никаких признаков этого; нигде не видно ни зачатков, ни трещин, которые указывали бы на нечто подобнооразное; всё целое выглядит хотя и бессмысленным, но в своём роде завершённым. Более подробного, впрочем, не дается об этом сказать, так как Одрадек чрезвычайно подвижен и неуловим.
Он удерживает себя попеременно то на чердаке, то в лестничной клетке, то в коридорах, то в прихожей. Иногда он месяцами не для видения; тогда он, вероятно, сменил место проживания; но затем он неизбежно возвращается снова назад в наш дом. Иногда, при выходе из двери и он как раз прислоняется внизу к лестничным перилам, возникает желание обратиться к нему. Разумеется, ему не ставят трудных вопросов, а обходятся с ним — ведь уже его крошечность к этому соблазняет — как с ребёнком. «Как тебя тогда зовут?» — спрашивают его. «Одрадек», — говорит он. «А где ты живёшь?» — «Неопределённое место жительства», — говорит он и смеётся; но это лишь смех, какой можно издать без лёгких.» Это звучит примерно так, как шуршание в опавших листьях. На этом разговор обычно заканчивается. Впрочем, даже эти ответы не всегда удаётся получить; часто он долго нем, как дерево, которым он, по;видимому, является.
Напрасно я спрашиваю себя, что с ним произойдёт. Может ли он вообще умереть? Всё, что умирает, имело место быть прежде своего рода цель, своего рода деятельность и в ней истёрлось; к Одрадеку это не касается. Должен ли он когда;нибудь ещё будет катиться вниз по лестнице перед ногами моих детей и детей моих детей, волоча за собой нитку для шитья? Он, очевидно, никому не причиняет вреда; но представление о том, что он должен пережить меня, почти мучительна для меня.