Телепат. Побочный эффект...

Антон всегда считал, что у науки должна быть хоть какая то элегантность. Лазерные лучи, тихое гудение приборов, графики на мониторах. Не то что в лаборатории его приятеля Глеба, больше похожей на мастерскую сумасшедшего сантехника-алхимика. Повсюду валялись провода, мигали самодельные блоки питания, а в центре, на старом кухонном столе, стояло нечто, напоминавшее гибрид кофеварки и спутниковой тарелки, утыканное кристаллами неясного происхождения.

— Суть гениальна, — размахивал паяльником Глеб, от которого пахло горелым флюсом и безграничной верой в себя. — Я нашел способ мягко, ненавязчиво усилить нейронные связи в височной доле! Это прорыв в изучении возможностей мозга!

— Глеб, ты в прошлый раз «усиливал» связь с соседской собакой, и она потом три дня ходила за тобой, как привязанная, пытаясь… э-э-э… создать некий гибридный вид потомства от тебя и ее, — осторожно напомнил Антон, разглядывая сердцевину аппарата, где пульсировал тусклый фиолетовый свет.

— Технические шероховатости! Собакой просто управляли базовые инстинкты. С человеком будет чище. Смотри!

Глеб нежно потрогал один из кристаллов, и свет вспыхнул ярче. Антон почувствовал легкое головокружение, как будто в ушах зазвенел неслышимый колокольчик.

— Что он делает?

— Ну, в теории… он должен на короткое время позволить ощутить эмоциональный фон другого человека. Тише, тише, смотри на свечение! Оно резонирует с твоими альфа-ритмами…

Антон, завороженный этой  пульсацией, наклонился ближе... В этот момент Глеб случайно задел ногой провод, идущий от генератора к розетке, собранной, похоже, еще при Брежневе. Раздался хлопок, сыпанули искры. Глеб вскрикнул. Антон инстинктивно шагнул назад, но его нога запуталась в другом проводе. Он полетел вперед, прямо на эту проклятую  «кофеварку». Лоб ударился о холодный металл обода, а фиолетовая сердцевина устройства вспыхнула ослепительным белым светом, заполнив всё его зрение, всё сознание. Звук  высокий, визжащий, рвущий мозг на атомы,  вонзился прямо в череп. Потом темнота...

Очнулся он на линолеуме, воняющем паленой пластмассой и старым клеем. Глеб хлопал его по щекам, бледный, как полотно...

— Жив? Ты жив? Ох, Антон, прости, я…

Антон сел, потер виски. Голова гудела, но в целом вроде был цел:

— Ничего. Отделался испугом. Твоя самодельная  сверкающая  штучка похоже сожгла мне сетчатку глаз на пять минут вперед. Больше не надо так!

Он поднялся, отряхнулся. Состояние было какое то сейчас странное: мир казался слишком четким, звуки  слишком громкими. И было совсем  тихо...

Необычно тихо в собственной голове!
Обычный внутренний монолог  «болит голова», «какой же Глеб идиот», «надо бы поесть» — куда-то испарился, вытесненный фоновым гулом, источник которого был уже не внутри, а снаружи...

Они вышли на улицу. Был полдень, народу вокруг немного. И тут гудение в голове Антона обрело слова. Нет, не слова... Образы. Ощущения. Какие то потоки...

Мимо проходила девушка в обтягивающих леггинсах и обтянутой кофте. Миловидная, с наушниками в ушах. И в голове у Антона сразу как бы прорвало какую то словесную плотину:

— «…а он опять не позвонил, сука, два дня, как не звонит, я ему приготовила ту пасту которую он любит, а он наверное с той стервой из бухгалтерии, которая ходит в этих ужасных юбках, которые выше жопы и у нее всё видно, наверное, он такой, он любит, когда всё видно, вот я куплю такую же, нет я лучше ноги еще свои  подкачаю и буду ходить без юбки вообще, чтоб он…»

Антон замер, уставившись на эту  девушку. Она, почувствовав его  взгляд, нахмурилась, ускорила шаг. А поток этот продолжался, уже оседая в его мозгу не столько словами, сколько вибрацией неудовлетворенности, ревности и острого, почти болезненного желания быть желанной...

— Ты чего? — спросил Глеб.

— Ничего, — пробормотал Антон, тряхнув головой. —  «Показалось. Стресс. Контузия, наверное!».

К остановке подъехал автобус. Из дверей, пропуская бабушку с тележкой, вышел мужчина лет сорока в деловом костюме, с дипломатом. Лицо его просто маска спокойной усталости. А внутри, в его голове, которую Антон теперь опять слышал, бушевал целый  ураган:

— «…в конференц-зале Маргарита Васильевна в этом синем платье,  боже, как она сидит, как перегибается, когда печатает на планшете,  хочу чтобы она сейчас раздвинула эти ножки прямо здесь на стуле, о, боже, я же сейчас кончу, просто глядя на эти туфли-лодочки,  нет соберись, тряпка, через час отчет сдавать, а у тебя стоит, как…»

Антон аж попятился... Это было настолько ярко, настолько физиологично, что у него самого закружилась голова. Он закрыл глаза, но этот сплошной поток слов не прекращался. Теперь к нему добавился внутренний голос бабушки с тележкой, которая, глядя на стройную девушку в рекламе на остановке, думала с горькой ностальгией:

— «…а вот при Советах я такая же была, грудь, попа, как орех, и  этот старый козел даже в ночную смену приходил чтобы…»...

— Глеб, — хрипло сказал Антон, хватая друга за руку. — Что твой аппарат должен был делать, говоришь? Усиливать какие то  нейронные связи?

— Ну да, в теории, на пару минут, для изучения этой проблемы…

— А если он с этим перегрузом сработал? Напостоянно? Что тогда?

— Не может быть, — бледнея, сказал Глеб. — Это… таких необратимых изменений здесь было не предусмотрено. Ты что-то чувствуешь?

Антон открыл глаза. Мир был прежним. Люди шли по своим делам, с каменными или улыбчивыми лицами. Но под этой тонкой социальной пленкой клокотал, бурлил и шипел какой то сплошной гигантский котёл похоти.
Редкие «нормальные» мысли  о делах, о погоде, о покупках  тонули в этом гуле, как щепки в океане. Он слышал, как курьер на велосипеде, смотря вслед девушке, подробно и изобретательно представлял, что бы он делал с ней в лифте!

Как две подруги, обсуждая сериал, на самом деле каждая мысленно сравнивала грудь другой со своей и оценивала шансы у парня, который сидел напротив них в кафе.

Как мужчина, читавший газету на скамейке, на самом деле с тоской вспоминал свою молодую жену и думал, хватит ли у него сил сегодня вечером, после всех этих таблеток от давления?...

Это был ад!
Ад вселенского масштаба, тихий и беспощадный. Он обрел какую то странную  сверхспособность! Способность слышать самые потаенные, самые животные, самые неуёмные мысли окружающих. И ничего больше!

— Я… я слышу их, Глеб, — прошептал Антон. — Не эмоции. Не чувства. Я слышу… их сплошную похоть. Только её. Бесконечно!

Глеб посмотрел на него с ужасом и каким то даже научным интересом.

— Интересно!… Значит, аппарат настроился не на эмоциональный центр, а на нервную  систему, конкретно на участки, отвечающие за… Но это же невозможно технически!…

— Выключи! — прошипел Антон, сжимая кулаки. — Выключи это у меня в голове!

— Я… я не знаю как. Он сгорел, Антон. Дотла...

Антон посмотрел на мир,  тихий, приличный, цивилизованный. И услышал его истинный, непрекращающийся, обезоруживающе откровенный гул. Он понял, что сойти с ума,  это не фигура речи. Это его  теперь точно самая  ближайшая перспектива!

Первая неделя была чистой пыткой...

Антон не выходил из квартиры, закупившись едой через доставку. Но даже курьер,  пожилой мужчина с уставшими глазами, при передаче заказа думал не о своих чаевых, а о том:

— «…как там эта молодая на втором этаже, в халате одна ходит, наверное, можно заглянуть под подол, если нагнуться, когда расписывается,  ох, блин, старый пердун, и ты туда же!…»

Работать удаленно никак не получалось.
Антон был менеджером в небольшой фирме, торгующей сантехникой. Его задача,  обзванивать клиентов, вести переписку. Но даже голос по телефону, особенно женский, запускал в голове каскад образов, мешавших ему  сосредоточиться. Он слышал, как менеджер по закупкам строительного гипермаркета, ровным деловым тоном обсуждая условия поставки, параллельно размышляла:

— «…у этого парня голос такой низкий, наверное у него большой ,,прибор" и руки, наверное шершавые, ой что это я несу, надо договор же  составлять…»...

Пришлось выйти в офис. А там  был новый круг ада!

Открытое пространство, двадцать человек. Двадцать вселенных, каждая из которых была одержима одним и тем же!

Молодой стажер Игорь, сидевший напротив, практически непрерывно в красках воображал, как обладает то секретаршей Олей, то своей бывшей однокурсницей, то фотомоделью из Инстаграма. Его мысли были прямолинейны, как удар кувалдой, и невероятно скучны в своем однообразии...

Босс, Аркадий Семенович, человек  лет под пятьдесят, с сединой у висков и отёчным лицом, думал постоянно о власти. Но даже эти мысли были окрашены в различные сексуальные тона:

— «…вот поставишь эту выскочку Маркову на место, откажешь в премии, увидишь в ее глазах страх, а потом можешь и пожалеть, если она будет умолять, хорошенько умолять меня на коленях…».

Антона даже тошнило от этого...

Оля-секретарша, милая девушка с косичками, внешне похожая на студентку педагогического вуза, мысленно составляла рейтинг мужчин в офисе по размерам (предполагаемым!) и их  выносливости, параллельно фантазируя о сантехнике, который неделю назад чинил  унитаз, и о том:

— «…как он в рабочей робе, наверное, весь мускулистый и пахнет потом, не как эти офисные крысы…»...

Антон  все же научился как то хоть немного  отключаться от этого...
Не полностью, это было невозможно,  но как-то пропускать этот шум фоном, не вникая в самые детали.
Он теперь носил наушники с шумоподавлением, но они не помогали,  голоса звучали не снаружи, а прямо в его сознании. Спасала только предельная концентрация на цифрах, графиках, технических характеристиках смесителей.
Он стал невероятно продуктивным, потому что работа была единственным убежищем от всеобщего этого сплошного  безумия...

На совещаниях он сидел, уставившись в блокнот, и методично записывал:

— «Точка безубыточности… объем закупок… логистика…», а в голове у него звучал хор:

— «…вот разорвала бы на нём эту рубашку…»,

— «…интересно, она без лифчика?..»,

—«…хочу ее на столе прямо во время презентации…»,

— «…а босс сегодня сильно как то воняет, а у нее духи, как у той проститутки в Таиланде…»...

Переговоры с клиентами стали для него просто высшим пилотажем...

Сидит он, допустим, напротив важного заказчика, директора крупного магазина, солидного мужчины в дорогом костюме. Тот говорит о франчайзинге, эксклюзивных правах, маржинальности.
А Антон слышит:

— «…у этого молодого человека очень соблазнительная линия губ, жаль, что не девочка, а так даже интересно попробовать что ли, в жизни всякое бывает, после третьего коньяка, может, намекнуть?…»

И Антону приходилось, не моргнув глазом, продолжать говорить о гарантийных сроках на душевые кабины, одновременно давая максимально подходящие и деловые ответы на невысказанные вслух их намёки...

Жизнь его превратилась в глупейший фарс с элементами эротического триллера...

Поход в супермаркет был каким то  квестом на выживание. Он слышал, как мужчина у полки с пивом выбирал не сорт его, а вспоминал вчерашнюю ссору с женой и думал:

— «…всё равно не даст сегодня, сволочь, лучше взять покрепче винца и досмотреть тот фильм с рыжей, где они в сауне…»...

Пожилая женщина, перебирая бананы, оценивала их не по степени зрелости, а с неожиданным фрейдистским подтекстом:

— «…крепкие, хорошие, как у моего покойного Миши, ой старуха, одумайся, что ты несёшь?…»...

Антон начал понемногу ненавидеть людей...

Он видел их мелочными, озабоченными, лицемерными животными, прикрывающими свою сущность тонким слоем каких то  социальных норм. Он перестал смотреть в глаза, перестал улыбаться.
Его считали странным, замкнутым, возможно, находящимся в глубокой депрессии. И они были недалеки от истины...

Единственным светлым пятном был Глеб, который мучился чувством вины и пытался найти какое то  «противоядие».

Он строил теории, приносил какие-то приборы для «обратной настройки», которые только давали Антону лишнюю мигрень. Стало ясно: с этим придется жить!
Или не жить...

Мысль о самоубийстве стала приходить к нему всё чаще. Она казалась самым логичным выходом из этой какофонии вожделения, заполнившей весь мир.

Он уже стоял на мосту, глядя на темную воду, и слушал, как проходящий мимо подросток думал не о красоте ночного города, а о том:

— «…круто бы спрыгнуть вот так, и всё, и все охренеют и Ленка будет плакать, что не дала тогда в подъезде…».

Эта абсурдность, эта всепроникающая пошлость даже в момент потенциального конца как то вдруг  остановила его. Не из-за страха. Из-за брезгливости. Он не хотел, чтобы его последним впечатлением о человечестве были такие мысли!

Он слез с перил и пошел домой, решив просто существовать, как какой то  робот. Ходить на работу, выполнять функции, избегать людей. Пока не сломается окончательно...

Это случилось как то в парке...

Антон шёл своей обычной дорогой домой, уставший после дня, проведенного в аду всех этих  офисных фантазий. Он слышал бегуна, думавшего о гибкой йогине с соседней аллеи, маму с коляской, с тоской вспоминавшую время, когда она была еще  «желанной добычей» молодых парней, и старика на лавочке, с нежностью и сладострастием вспоминавшего свою жену, умершую двадцать лет назад...

И вдруг  тишина...

Не абсолютная, конечно.
Общий гулкий фон никуда не делся. Но прямо перед ним, на скамейке у пруда, сидела девушка. Она кормила уток крошками хлеба, и в радиусе нескольких метров от нее этот назойливый, липкий шум мыслей почему то стихал. Вернее, он не стихал, но из ее головы не исходило вообще ничего!
Ни единой похотливой вибрации, мысли!
Вместо этого было… обычное ощущение. Слов никаких не разобрать. Но если мысленный шум других был, как крики на базаре, то ее внутренний мир напоминал просто  тихий сад. Возникали образы: плавные линии, мягкий свет, всполохи спокойных цветов,  сиреневого, голубого, зеленого...

Антон замер, как завороженный. Он не мог этому  поверить. Он несколько недель не слышал ничего, кроме самого низменного. А здесь была пустота! Благословенная, божественная пустота!
Или наполненность чем-то другим, настолько чуждым его новому восприятию, что оно регистрировалось уже,  как тишина...

Он рискнул подойти ближе, сел на дальний конец скамейки. Девушка взглянула на него коротко, без интереса, и снова бросила крошку утке.
Ее мысли… они были, были! Они были о том, как смешно крякает селезень, как приятно греет весеннее солнце, как пахнет влажная земля после дождя. Мелькнула даже картинка,  ветка сирени за окном ее детской комнаты. И  никакого сексуального подтекста! Абсолютно...

Это было настолько непривычно, что Антон почувствовал лёгкое головокружение. Он закрыл глаза и просто… слушал эту тишину. Это было лучше любой музыки!

— Вы… в порядке? — услышал он тихий голос.

Он открыл глаза. Девушка смотрела на него с легким беспокойством. Она была неброской. Не модель, не красотка из офисных фантазий. Среднего роста, светло-русые волосы, заплетенные в хвостик, большие серые глаза. Лицо умное, спокойное.

— Да, — прохрипел Антон. — Просто… устал.

— Похоже, что сильно, — она улыбнулась уголками губ. — Солнце, вроде, лечит усталость. И утки...

— Да, — повторил он, не в силах найти другие слова. Он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это чудо. В ее присутствии гул извне тоже будто приглушался, становился терпимее.

Они молча посидели еще несколько минут. Антон ловил обрывки ее мыслей:

— «…интересно, из какого они хлеба, из багета или обычного…», «…солнце сейчас упадет на воду, будет красиво…»,
«…надо зайти за молоком…».

Быт. Погода. Утки. Небесная благодать!

— Меня Мила зовут, — вдруг сказала она, не глядя на него, наблюдая, как селезень отгоняет конкурента.

— Антон.

Он хотел что-то добавить, что-то сказать, чтобы она не ушла, чтобы этот оазис тишины  продлился. Но его навыки светской беседы атрофировались за недели такого  затворничества...

— Хорошее имя, — сказала она и встала. — Ладно, мне пора! Поправляйтесь, Антон!

Она кивнула и пошла прочь. Антон сидел, как парализованный, и смотрел ей вслед. И по мере того,  как она удалялась, благословенная тишина отступала, и его вновь накрывало волной мысленного смрада от прохожих. Но теперь у него была цель. Точка отсчета. Спасение...

 Мила, Мила...
Он должен был найти ее снова...
Обязательно!

Найти девушку по имени Мила в городе-миллионнике без других данных было, кажется, просто безумием. Но у Антона были суперспособности, пусть и дурацкие. Он начал методичный поиск...

Каждый день после работы он приходил в тот парк, садился на ту же скамейку. Он изучил ее привычки: она появлялась примерно в одно и то же время, по вечерам, часто с книгой или просто покормить уток. Он сидел неподалеку, иногда на соседней скамейке, иногда просто на траве, и напитывался тишиной, которую излучала ее голова. Это был его теперь  наркотик. Единственное, что позволяло не сойти с ума окончательно...

Он узнал о ней немного через эти обрывки мыслей. Она работала реставратором в музее старинной книги. Ее мир был наполнен запахом старой бумаги, тишиной хранилищ, аккуратными движениями кисточки. Она жила одна с котом. Любила чай с чабрецом и мятой и старые смешные фильмы. И главное,  в ее мыслях практически отсутствовал тот всепоглощающий сексуальный шум, который преследовал Антона повсюду. Не то чтобы она была асексуальна или наивна. Нет, иногда мелькали смутные, теплые мысли о ком-то,  возможно, о коллеге, мужчине с добрыми руками, который помогал ей переносить тяжелые фолианты. Но это было похоже на тихую симфонию по сравнению с оглушительным рок-концертом похоти, который гремел в головах остальных...

Он боялся с ней заговорить, чтобы не разрушить это  хрупкое равновесие. Его собственные мысли в ее присутствии были ужасно пошлыми,  не потому что он хотел ее, а просто по контрасту. Рядом с ее чистым, тихим внутренним миром, его измученный психикой разум цеплялся за нее, как за спасательный круг, и это рождало нездоровую, почти болезненную привязанность.
Он ловил себя на мыслях вроде:

— «Просто, чтобы она была рядом. Чтобы молчала. Чтобы эта тишина никогда не кончалась!»

 И тут же слышал, как проходящий мимо подросток думал о том же самом относительно своей новой модели смартфона, и понимал всю абсурдность этой ситуации...

Но однажды вечером она сама подошла к нему.

— Вы опять здесь, — сказала она, садясь рядом. — Вы, кажется, почти живёте в этом парке?

— Здесь… просто очень спокойно, — честно ответил ей  Антон.

— Да, — она кивнула, глядя на воду. — Особенно, когда утки спят. Мир засыпает, и мысли сразу  замедляются...

Антон едва не подавился воздухом и подумал мысленно:

— «Ага! Если бы ты только знала всё!»

— О чем Вы думаете, когда смотрите на воду? — спросила она неожиданно.

— О том, как бы… выключить этот  звук, — снова честно сказал он.

Она повернулась к нему, внимательно рассмотрела его лицо.

— У Вас что,  шум в голове? Мигрень?

— Что-то вроде того. Постоянный шум. Очень… раздражающий...

— Я понимаю, — она сказала это так, словно и правда понимала. — У меня тоже такое бывает, когда долго работаю под яркими лампами. В висках стучит, и кажется, слышишь, как шуршат страницы всех книг в мире одновременно. Тогда я выхожу сюда. Тишина воды и неба всё  лечит!

Они поговорили сначала о пустом,  о погоде, о книге, которую она сейчас  читала (оказалось, что-то про средневековые страсти), о своём коте, который сегодня утром разбил её любимую кружку.

Антон говорил мало, в основном больше  слушал. Слушал её голос и наслаждался тишиной в своей голове. Её мысли текли параллельно разговору:

— «…интересно, почему у него такой измученный вид…»,
— «…кот, наверное, сделал это назло, потому что я его вчера не покормила вовремя…»,
— «…закат сегодня персиковый, как на той миниатюре XIV века!…»...

Он понял, что она была немножко как бы  чудаковатой, жила в своем мире, сторонилась шумных компаний и соцсетей.
У нее было мало друзей, но те, что были, ценили её за спокойствие и несуетность. Антон чувствовал себя рядом с ней каким то инопланетянином, который наконец-то нашел другого инопланетянина, говорящего на том же языке тишины...

Он начал встречаться с ней. Так, странно как то и незаметно... Они гуляли по парку, иногда ходили в тихие, почти безлюдные кафе. Он выбирал места, где поменьше народу, чтобы не сойти с ума от фонового шума.
Миле нравилась его «задумчивость» и «внимательность». Он действительно был внимателен, он ловил каждую её мысль, каждое изменение настроения, ещё до того, как она что-то ему  говорила. Она поэтому считала его удивительно чутким...

— Ты как будто читаешь мои мысли, — как-то шутя сказала она.

Антон внутренне содрогнулся.

— Просто стараюсь тебя слушать, — уклончиво ответил он.

Ему было очень стыдно. Он же так  обманывал её!
Он буквально читал её мысли, хоть и не те, о которых она могла подумать. Он выстраивал свою личность в её глазах на основе украденной из её головы информации. Он знал, что ей нравится, когда собеседник помнит мелкие детали, и старался их запоминать. Он знал, что её раздражает громкий смех, и избегал шумных мест не только из-за своего дара. Он становился идеальным партнером-мимом, отражающим все  её ожидания...

И в то же время он искренне тянулся к ней. К её покою, к её цельности. Он начал замечать, что в её присутствии его «дар» немного меняется. Он не пропадал, но словно настраивался на другую частоту. Он начал улавливать не только сексуальные мысли других людей, но и другие сильные эмоции, вспышки гнева, приступы страха, и даже волны нежности. Это было ненамного лучше, но хоть как-то разнообразило монодиету из этой сплошной окружающей его  похоти.
Глеб, выслушав его, даже воскликнул:

— «Так! Значит, её нейронная активность действует, как камертон! Она настраивает твой поврежденный приемник! Это фантастика!»

Для Антона это было не фантастикой, а спасением. Он просто  влюблялся. Не в её тело, хотя оно ему, безусловно, нравилось,  она была изящной, с плавными движениями. Он влюблялся в тишину внутри неё. В её внутренний сад, куда он мог спрятаться от адского шума дикого  мира...

Но однажды всё пошло наперекосяк...

Они как то раз сидели в небольшом итальянском ресторанчике...

Антон выбрал его за уединенные полукруглые диваны и приглушенный свет. Народу было немного, но достаточно, чтобы фоновый гул в голове Антона был ощутим. Он научился отфильтровывать самое откровенное, оставляя лишь смутное ощущение всеобщего «хотения»...

Мила была особенно красива в этот вечер. Надела простое темно-синее платье, подчеркивающее её хрупкость. Она рассказывала о сложной реставрации переплета XVIII века, и её глаза светились энтузиазмом. Антон слушал, упиваясь чистотой её мыслей: там были тонкости работы с кожей, исторические справки, удовлетворение от хорошо выполненной задачи...

И вдруг… что-то изменилось. Может, вино. Может, даже атмосфера вокруг...
Может, он сам, наконец-то расслабившийся и позволивший себе что то чувствовать. Но в её мысленном потоке, между образами позолоты и кожи, мелькнуло что-то иное.
Не яркое, не агрессивное, а скорее… теплое и немного смущенное:

— «…у него такие выразительные руки!…»,
— «…интересно, каково это… когда он касается меня…»,
— «…сегодня он смотрит на меня как-то иначе…»...

Антон немного притих и замер... Это было не похоже на те потоки, что он слышал от других. Это было тихо, робко, но очень  искренне.
Но это было сейчас о нём!
И это было так сексуально! Впервые за всё время их общения в её голове возникла мысль о нём, не как о собеседнике или друге, а как о мужчине!

И его собственный организм, долгое время подавлявший любые подобные импульсы из-за общего отвращения к этой теме, отреагировал мгновенно и предательски. Он почувствовал прилив тепла, желание прикоснуться к её руке, провести ладонью  по её щеке. И одновременно с этим, почувствовал  животный ужас. Потому что если он начнёт думать об этом, если впустит эти мысли… Что он услышит в ответ? Усилится ли этот робкий поток? Превратится ли он в тот же самый похабный шум, от которого он всё время бежал?

Он отдернул руку, которую уже непроизвольно протянул к бокалу, и резко встал:

— Мне… нужно выйти. Воздухом подышать!

Он почти выбежал из ресторана, оставив Милу в полном недоумении. На улице он прислонился к холодной стене, закрыл глаза и пытался отдышаться. В голове гудело. Из ресторана доносились обрывки мыслей посетителей, официантки, бармена,  всё о том же, всегда о том же!
А поверх этого,  тонкая, как шелковая нить, тревога Милы:

— «Что то случилось? Он что,  заболел? Я, может,  что-то не так сказала?»...

«Нет, нет, всё хорошо, — думал он отчаянно. — Просто я сам  ненормальный. Просто твои чистые мысли обо мне,  это последнее, что может меня добить!».

Он вернулся через пять минут, бледный, но уже немного собранный:

— Прости. Внезапно плохо стало. Мигрень какая то...

— Понимаю, — тихо сказала она, но в её глазах читалась непрошедшая тревога. Её мысли теперь были сплошным вопросительным знаком, смешанным немного даже с обидой...

Вечер был испорчен. Антон отвёз её домой, разговор был сейчас каким то  натянутым.
У её подъезда она повернулась к нему:

— Антон, что происходит? Последние недели ты был прямо…  какой то просто  идеальный. Слишком идеальный! Ты всегда знаешь, что сказать, куда пойти, чего я хочу. И сегодня… этот побег. Ты как будто боишься меня? Или боишься, что я что-то увижу?

Он смотрел на неё, и его разрывало на части.
Он хотел крикнуть ей:

— «Я слышу, как все хотят трахаться! Все! Постоянно! И только в твоей голове есть покой, и я боюсь его разрушить! Я боюсь, что ты начнешь думать обо мне так же, как они, и я потеряю последнее пристанище!»

Но он не мог... Он просто стоял, молчал, и чувствовал, как его тайна душит его.

— Просто… у меня проблемы, — пробормотал он. — Не с тобой. Со мной. Со всем этим миром.

— Позволь мне тебе помочь. Или просто быть рядом пока с тобой!

— Ты и так мне очень  помогаешь, — и это была чистая правда. — Просто своим существованием, присутствием, вниманием...

Она покачала головой, но не стала настаивать. Поцеловала его в щеку, как то лёгко, как бы  мимолётным  прикосновением... И в её голове, в момент этого прикосновения, вспыхнуло что-то тёплое, сладкое, с оттенком того же самого робкого желания. Для Антона это было одновременно и бальзамом, и почти ядом...

Он понял, что больше не может. Он либо должен рассказать ей всё и рискнуть потерять, либо сойти с ума от этой двойной жизни.

Он однажды пригласил её к себе... Впервые.

Его квартира была стерильна и безлична, как номер в гостинице. Ничего лишнего, ничего, что могло бы спровоцировать лишние мысли. Он боялся, что её внутренний мир загрязнится от вида его быта...

Мила пришла, огляделась с любопытством.

— Похоже на какую то лабораторию, — заметила она.

— Почти, — виновато как то  сказал Антон. — Мила, садись! Мне нужно тебе кое-что сказать очень важное!
И это будет самая безумная вещь, которую ты когда-либо слышала! Прошу, просто выслушай меня до конца. И… постарайся не думать ни о чем. Особенно… чего то эротическом!

Она удивленно нахмурилась, но села в кресло, сложив руки на коленях, как послушная ученица...

И он всё ей рассказал. Всё!

О Глебе и его эксперименте,  об  этом аде всеобщей похоти.
О том, как он слышал мысли только одного такого содержания...О том, как он возненавидел людей, как сам даже от этого  хотел сброситься с моста. И о том, как встретил её, такой островок тишины в бушующем океане всеобщей пошлости.
Как её присутствие немного как то даже  «настраивало» что ли его дар. Как он слушал её чистые мысли о сирени и утках, и это просто спасало его...
Как он влюбился в эту тишину, а потом уже и в неё. И как он ужасно боится, что его чувства, его близость спровоцируют в её голове те же самые мысли, которые он так ненавидит, и он потеряет своё единственное убежище...

Он говорил долго, сбивчиво, иногда почти что рыдая от накопленного напряжения... Мила слушала, не перебивая. Её лицо было пока что непроницаемым.
В её голове впервые за всё их знакомство бушевала настоящая буря. Но это была не буря какой то похоти. Это был полный  хаос из недоверия, шока, и даже сострадания, даже какого то  научного интереса (она же работала с чудесами, пусть и другого рода!) и очень жгучей неловкости.
Она вспоминала все их встречи, все моменты, когда он казался ей таким  «слишком чутким». Её мысли сейчас были быстрыми, обрывистыми:

— «Бред… но он же не псих… слишком много таких  деталей!… Глеб… этот чудак-физик, он правда же мог все это сделать… О боже, значит, он всё время слышал… а я думала о его руках… нет, он сказал, только сексуальное… но тогда… а если я думала о сирени, это же не… но вчера я думала о… о боже, как стыдно… но это же не те мысли… он слышал их?.. И все вокруг… постоянно?.. Бедный, бедный Антон… это же полный кошмар!… И он ко мне из-за этого… нет, он сказал, что влюбился… но в тишину как будто?…»...

Антон слушал этот сумасшедший вихрь ее мыслей, не вмешиваясь совсем...
Он дал ей время осмыслить всё это...
Наконец, она подняла на него глаза. В них стояли слёзы:

— И ты… слышишь сейчас, что я думаю?

— Да, — тихо сказал он. — Но это… не то. Это как шок. Это нормально. Это не то… то самое, что я говорил...
Это просто мысли твои, обычные мысли...

— Докажи, — вдруг резко сказала она. — Скажи, о чем я думаю прямо сейчас!

Антон закрыл глаза, сосредоточился.
Её мысли были хаотичными, но очень ясными и понятными для него:

— Ты думаешь сейчас:
— «А что, если это правда? Тогда я должна это  проверить. Например, подумать о… о чем-то откровенном специально. Но это же ужасно, это как раздеться перед ним мысленно! Но если это правда?…» — И ты вспоминаешь, как вчера в ресторане думала о моих руках. И тебе сейчас стыдно...

Мила вспыхнула багровым румянцем. Она откинулась в кресле, как от сильного удара:

— Боже мой… Это… Это правда!

Она закрыла лицо руками...

Сидела так минуту, потом опустила руки. Её лицо было сейчас уже  серьезным:

— Антон, это как то чудовищно!
Я не представляю, как ты это вынес. И… и то, что ты использовал меня как «тихую гавань»… это, знаешь, немного даже  обидно. Как будто я не человек, а беруши какие-то для тебя!

— Нет! — воскликнул он. — Ты не понимаешь! Да, сначала  да!
Ты была моим спасением. Потом… Потом я увидел тебя настоящую, не такую, как все! Твой ум, твою доброту, твою… целостность. Я влюбился не в тишину, Мила! Я влюбился в сад, который растёт в этой тишине. И в тебя!

Она смотрела на него, и в её голове буря начала стихать, сменяясь глубоким, почти материнским состраданием и какой-то новой, острой нежностью.

— И что теперь будет? — спросила она тихо.

— Не знаю. Я рассказал тебе это, потому что не мог больше врать. Теперь выбор за тобой. Если ты уйдёшь… я всё пойму. Если останешься… я не знаю, как это дальше  будет. Я буду слышать все твои мысли. И ты будешь знать, что я их слышу...

— Ты слышишь только… эти, сексуальные?

— В основном! От других  да!
От тебя… с тобой рядом я начинаю слышать и что то совсем другое. Но да, если ты о чём-то таком подумаешь… я это, конечно,  услышу!

Она покраснела ещё сильнее, но не опустила глаз:

— Это же… нечестно по отношению ко мне!
Ты ведь будешь знать все мои фантазии, ещё до того как я сама в них разберусь! В отношениях должна быть какая то тайна, даже интрига!

— В наших отношениях, — горько усмехнулся Антон, — тайной будет то, о чём я думаю! Потому что ты-то моих мыслей не услышишь!

Она даже задумалась...

Потом медленно встала и подошла к нему. Встала очень близко. Антон как то замер... Он слышал её мысли: они были полны и какой то решимости и немного страха, нежности и даже  любопытства...

— Хочешь знать, о чём я думаю прямо сейчас? — тихо спросила она.

— Боюсь даже услышать!

— Я думаю, что ты самый несчастный и самый честный человек, которого я встречала! И что я хочу тебя обнять. Не для того, чтобы тебе стало немного тише в мыслях. А потому что я этого сейчас очень  хочу. Потому что мне жаль тебя. И потому что ты мне очень нравишься. И я думаю… — она сделала паузу, и в её голове пронеслась чёткая, ясная мысль, окрашенная в розовый и золотой цвета:
— «…как бы это ни было странно, я хочу всё это  попробовать!»...

Она крепко обняла его. Просто обняла, прижавшись щекой к его груди. Антон стоял, не двигаясь, боясь спугнуть этот  момент. В его голове не было сейчас никакой  тишины. Там была целая  симфония,  её дыхание, стук её сердца (он почти слышал его!), поток её мыслей, где смешались и тревога, и надежда, сострадание и то самое робкое, тёплое ее  желание. Но это не было каким то  похабным шумом. Это было… просто открыто и  человечно! Прекрасно и страшно своей человечностью!

Он обнял её в ответ, прижал к себе. И впервые за много недель почувствовал, что он не один в своём аду. Что есть кто-то, кто знает обо всём теперь! И кто, несмотря ни на что, остался с ним рядом!

Их отношения теперь стали экспериментом в квадрате... Сначала было немного даже как то неловко обоим...
Мучительно неловко. Каждый взгляд, каждое ее  прикосновение Антон пропускал через как бы двойной фильтр: свои ощущения и её мысли. Иногда они совпадали, иногда нет...

Мила пыталась контролировать свои мысли, что, естественно, приводило к обратному эффекту. Чем больше она старалась не думать о чём-то «таком эротичном что ли», тем ярче и абсурднее становились эти мысли.
Однажды, когда они просто целовались на её диване, в её голове пронеслась четкая, как фотография, картинка из анатомического атласа, которую она видела в институте, с подписью «поперечный разрез». Антон даже фыркнул, не выдержав...

— Что? — отпрянула она, и тут же   покраснев.

— Поперечный разрез, — пробормотал он, давясь смехом.

— Серьёзно?
— О боже! — она зарылась лицом в подушку. — Я пыталась думать о чём-то отстранённом, почти  научном! Чтобы не думать о… ну…

— О том, какой у меня язык...  в разрезе? — закончил он, смеясь уже в полный голос. Это был первый искренний, радостный смех за многие месяцы...

Она вытащила лицо из подушки и тоже рассмеялась. Абсурдность такой ситуации разрядила напряжение. Они поняли, что бороться с мыслями бесполезно. Их надо принимать, как есть... Как обычную погоду...

Секс стал для них отдельным квестом. Для Милы это было похоже на экстремальный вид спорта,  полная открытость, невозможность что-то неловкое скрыть.
Для Антона, это было  испытанием на прочность.
Он боялся, что её мысли в момент интимной близости будут такими же примитивными и оголтелыми, как у всех остальных, и это убьёт для него всё...

Но они были совсем не такими, другими. Да, они были откровенными, чувственными, иногда даже грубоватыми.
Но в них не было той отстранённой, потребительской пошлости, которую он слышал в головах незнакомцев. Её мысли были о нём!
О его глазах, о том, как дрожит его кожа под её пальцами, о том, как странно и прекрасно, что они так сейчас близки. Они были наполнены не просто вожделением, а любопытством, нежностью, а иногда и забавной практичностью:

— «Интересно, не толкнул ли я случайно кошачью  миску ногой?…»

Антон научился не просто слушать, а и отвечать. Не словами, а своими  действиями. Если он слышал в её голове:

— «…хочу, чтобы он поцеловал именно здесь!…», он и  целовал ее там...

Если ловил смутную неуверенность:

— «…а вдруг ему не нравится, как я…», он тут же ей шептал:
— «Мне это безумно нравится!».

Это делало их близость невероятно интенсивной, почти телепатической в прямом и переносном  смысле.
Он мог доставить ей удовольствие, ещё до того,  как она сама понимала, чего от него хочет...

Но была и обратная сторона.
Он не мог скрыть своего возбуждения или, наоборот, его отсутствия. Любая его фантазия, любое мимолетное сравнение (которое неизбежно приходило ему  в голову, ведь он был мужчиной со своим опытом и своими «записями» в голове) тут же читалось им самим,  как его  предательство. Он чувствовал себя под микроскопом, даже несмотря на то, что она не могла его слышать...

Однажды он не смог так... Просто не смог!

Его собственные мысли, привыкшие к постоянному шуму извне, в момент близости с нею  выдали что-то такое, от чего ему стало очень стыдно. Не потому что это было как то плохо, а потому что это было… не о ней! Это был отголосок того самого всеобщего шума. Он замкнулся, даже отстранился...

— Что то случилось? — испуганно спросила его Мила.

— Я… я подумал о… — он не мог это  выговорить. — Не о тебе!
О какой-то ерунде. Из-за того, постороннего  шума...

— Антон, — она взяла его за руку. — Ты же не винишь меня за мой  «поперечный разрез»? Ты же понимаешь, что мысли,  они,  как облака. Прилетают и улетают... Особенно у тебя в голове, которая постоянно атакуется этим… ненужным эфиром. Ты не обязан думать только обо мне каждую секунду. Главное,  что  ты сейчас  здесь! — Она приложила его руку к своей груди, к грубо застучавшему сердцу. — А не здесь. — И дотронулась до его виска...

Он понял, что она полностью  права. Она научила его прощать не только других, но и даже себя. Их отношения стали школой принятия другого,  полного, тотального, безоговорочного...

Глеб, узнав, что они уже вместе, и что Мила знает всю правду, был в восторге:

— Она же  стабилизатор! Живой нейронный стабилизатор! Ты должен быть всё время рядом с ней! Мы должны изучить её ЭЭГ! Может, у неё уникальная мозговая активность!

Антон вежливо, но твердо послал его подальше.
Мила не была какой-нибудь лабораторной крысой. Она была его спасением, его любовью и его самым строгим учителем!

Идиллия эта длилась уже несколько месяцев.
Антон почти привык.
Мир по-прежнему звучал для него похабным хором, но теперь у него были свои беруши в виде Милы.
Вернее, не беруши даже, а камертон, который настраивал этот шум, делая его менее агрессивным.

Он начал различать в этом потоке не просто похоть, а уже какие то  оттенки: тоску, одиночество, жажду связи, которые маскировались под их  примитивное желание.
Он стал… их просто понимать... Жалеть этих людей. Его ненависть постепенно сменилась грустной снисходительностью к ним...

Но его  дар имел и практическую пользу.
На работе он стал непревзойденным переговорщиком.
Он чувствовал самые слабые места, все скрытые мотивы.
Он знал, когда клиент думает не о скидках, а о том, чтобы произвести впечатление на свою новую помощницу, и теперь он играл на этом.
Его карьера пошла резко вверх.

Босс его, Аркадий Семенович, однажды даже похлопал его по плечу:

— «Чувствуется в Вас, Антон, какая то  стальная хватка! Видите людей насквозь, как будто!».
Антон едва не рассмеялся ему в лицо:

—  «Если бы Вы знали, что я в Вас вижу, Аркадий Семеновиииич?»

Казалось, теперь жизнь налаживается. Пока не случился кризис...

Мила получила предложение поработать полгода в крупном реставрационном центре в другом городе. Это была её мечта, шанс, который выпадает раз в жизни.
Она вся сияла, рассказывая ему  об этом.
А Антон слушал и чувствовал, как холодная пустота заполняет его изнутри. Полгода? Без неё? Без её тишины?
Он же вернется в ад, из которого только-только начал выбираться! И он может не выдержать этого!

Он пытался скрыть свой ужас, но она всё это слышала в его мыслях. Вернее, видела на его лице.

— Ты против? — спросила она его  тихо.

— Нет! Конечно, нет. Это же твоя мечта!

— Но ты боишься?

— Я боюсь сойти с ума без тебя, — честно признался он. — За эти месяцы я забыл, каково это. А теперь… полгода этого опять ада? Я не уверен, что выдержу!

Они помолчали.
Мысли Милы были тяжёлыми, как будто  свинец. Она разрывалась между любовью к своему делу, своей мечтой и любовью к нему, к этому израненному, странному человеку, который так в ней нуждался!

— Ты должен тогда поехать со мной, — наконец сказала она.

— Я не могу бросить работу!

— Возьми отпуск. Надолго. Или дистанционно. Ты же теперь звезда всех  переговоров. Или… — она сделала паузу. — Или я откажусь!

Он посмотрел на неё и увидел в её мыслях не просто слова, а настоящую боль от возможности такого отказа. Он не мог позволить ей это сделать. Не мог стать её цепью, грузом на ногах...

— Поезжай, — сказал он твёрдо. — Я справлюсь. Глеб что-то там бормочет о каких то новых разработках, может, придумает для этого  временные глушители. А если нет… что ж, полгода  не вечность. Я продержусь. Ради тебя!

Она уехала...

Первые дни без нее были самыми страшными. Тишины никакой не стало. Вернулся оглушительный, нефильтрованный шум. Он снова начал ненавидеть людей, ненавидеть себя, ненавидеть этот свой дар. Он запирался в квартире, не отвечал на звонки. Работа его встала полностью...

Глеб, видя его состояние, активизировался. Он притащил какую-то шапочку с электродами, которая, по его словам, должна была создать «защитный интерференционный контур»:

— Это, конечно, не Мила, но должно заглушить самые яркие сигналы!

Шапочка издавала противный писк и била Антона слабым током, но… кстати, помогла! Чуть-чуть помогла...
Шум стал тише, превратившись в отдалённый гул, как будто из соседней квартиры. Этого было достаточно, чтобы выйти из дома, чтобы начать снова работать...

Антон понял, что теперь он не умрёт.
Он будет страдать, но теперь точно выживет. Он начал вести с Милой долгие видеочаты. Её лицо на экране, её голос давали тот же эффект «настройки», что и ее физическое присутствие, только чуть слабее. Он ловил обрывки её мыслей,  о работе, о скуке по нему, об этом  новом городе. Иногда, когда она думала о нём с тоской, в её мыслях проскальзывали те самые тёплые, интимные образы. И они больше не пугали его. Они его даже согревали. Это было доказательством того, что их связь жива, что она ждёт его!

Однажды ночью, после особенно тяжёлого дня, когда шум в голове был невыносим даже с шапочкой Глеба, он позвонил ей. Она вышла на связь:

— Что случилось?

— Просто я… хотел увидеть тебя, — сказал он честно. — Мне сегодня очень плохо. Мир опять кажется… таким грязным!

Она смотрела на него с экрана, и её мысли были ясны, как будто она говорила их сейчас вслух:

— «Я так по тебе скучаю! Я хочу быть там, рядом, обнять тебя, сделать так, чтобы этот ужас ушёл. Я очень люблю тебя, мой безумный, несчастный  телепат!»...

И в этот момент, через сотни  километров, через экран смартфона, случилось чудо.
Шум в голове Антона не просто притих. Он… как то преобразился. Он не исчез, но вдруг стал почему то структурированным. Он услышал не просто хаотичные образы как бы похоти, а эмоции, стоящие за ними. Тоску одинокого мужчины в баре. Страх несостоятельности молодого отца семейства. Жажду простого человеческого тепла от уставшей женщины в метро. Это был всё тот же океан, но теперь он видел не только пену на гребнях волн, но и всю толщу воды, её течения, её жизнь...

— Мила… — прошептал он. — Со мной что-то сейчас происходит!

— Что?

— Я… я слышу не только это! Не только похабщину!
Я слышу всё... Я слышу их боль. Одиночество людей. Там, за этой всей, якобы, похабщиной!

Она улыбнулась почти уже  сквозь сон, и её улыбка была подобна лучику  солнца:

— Значит, ты наконец-то научился слушать не ушами, а уже и  сердцем. Даже на таком расстоянии?

В тот вечер он понял, что всё это время было для него и адом и спасением!
Всё пришло к тому, не чтобы просто заглох этот  шум. А к тому, чтобы понять его!
Принять сложность и противоречивость всей  человеческой природы. Его проклятие медленно превращалось уже в некий и настоящий  дар. Неудобный правда, очень тяжёлый, но дар!

Мила вернулась через полгода...

Антон встретил её в аэропорту. Он стоял среди толпы, и его уже не разрывало на части от всякого окружающего  шума. Да, он слышал всё тот же внутренний монолог человечества, но теперь он умел с этим как то нормально жить. Он различал ноты, аккорды, целые мелодии в этом, казалось бы, дисгармоничном хоре...

Увидев её в потоке пассажиров, он почувствовал знакомую, благословенную волну покоя и уже какой то  ясности.
Но теперь это была не просто их  тишина. Это была знакомая, давно  любимая симфония.
Её мысли, как всегда, были цветущим садом:

— «Он похудел… но глаза больше не такие безумные… какие же у него красивые глаза, когда он улыбается… я так по нему  соскучилась!…»

Они обнялись, и в её голове вспыхнули те самые тёплые, интимные образы, которые теперь заставляли Антона не съёживаться, а уже счастливо улыбаться. Потому что они были уже только  его и их общие...

— Как ты? — спросила она, прижимаясь к нему.

— Живой кажется, — ответил он. — И даже почти здоровый. Я… я кое-чему уже  научился.

— Я вижу, — она отстранилась, посмотрела ему в глаза. — Ты теперь не выглядишь, как человек на грани.

— Потому что я теперь не на грани. Я уже в самом  центре. В центре этого безумного, похотливого, одинокого, но  прекрасного мира. И у меня есть ты. Мой живой и любимый камертон!

По дороге домой он рассказывал ей, как изменилось его восприятие. Как он теперь может, например, помочь коллеге, уловив не просто похоть к своей начальнице, а это, оказывается,  на самом деле его же  глубинная неуверенность в самом  себе! Как он избегает конфликтов, потому что слышит чей то страх за фасадом агрессии. Его дар стал инструментом. Тупым, неудобным, но инструментом!

Дома, обнимая её, он вдруг услышал в её голове не просто желание к нему, а уже целую поэму. Увидел образы их будущего: уютный дом, возможно,  даже дети (мелькнула мысль: — «Интересно, унаследует ли наш  ребёнок этот дар? Ужас… но с другой стороны…»), увидел её за работой, а он где-то рядом, и между ними,  та самая и нужная ему тишина, но уже, не как его  убежище, а как их общее пространство, наполненное пониманием и любовью...

— Ты думаешь о детях, — прошептал он ей на ухо.

Она вздрогнула и даже опять покраснела:

— Подслушивать нехорошо, телепат!

— Не подслушиваю. Я просто… сейчас  в полной гармонии с тобой!

Он теперь понял, что его история,  это не история о каком то  проклятии.
Это история об эволюции его  восприятия. Сначала было  отвращение к чему то  низменному.
Потом  поиск чистого.
И, наконец,  принятие всего целого и многого в мире.. Со всей его грязью, болью, похотью, нежностью,  и любовью. И в центре этого целого мира,  она. Его тишина, которая научила его слышать везде  музыку!

Они вошли в дом, закрыв дверь за собой. Снаружи был город, полный своих тайн, своих желаний, своего нескончаемого внутреннего монолога.
А внутри было их пространство. Где он мог наконец-то выключить не свой дар, а необходимость постоянно в нём разбираться и что то ненавидеть. Потому что здесь, рядом с ней, всё было сейчас очень просто и понятно. Очень ясно и человечно...

И даже когда в её голове, в самый неподходящий момент, мелькнула мысль о том, что кот, наверное, опять что-то разбил на кухне, Антон только рассмеялся и поцеловал её.
Потому что это и была его новая реальность. Не ад и не рай... Просто обычная жизнь. Шумная, странная, местами очень пошлая, но его!
И их обоих...