Ночной туман-4

Своим упражнениям по «чистописанию» Нина уделяла много времени — его у неё теперь было с избытком. Сначала пробовала писать раздвоенной культёй правой руки. Получалось, но с трудом: непривычно держать карандаш двумя костями, без пальцев, без привычной хватки. Линии выходили неровными, буквы — корявыми, но она упорно продолжала.

Потом пришла другая мысль: а если попробовать зубами? Зажать карандаш между зубов и выводить буквы, управляя движением головы. Поначалу шея быстро уставала, спина ныла от напряжения, но уже через неделю девушка научилась писать вполне сносно — разборчиво, почти аккуратно.

И тогда в голове зародилась неотступная мысль: написать мужу. На старый адрес полевой почты — может, письмо всё-таки дойдёт, отыщет его среди фронтовых дорог.

«Надо рассказать всё как есть, — решила она. — Без утайки, без прикрас. Пусть знает правду. Пусть сам решает».

Она долго готовилась к этому письму. Перебирала в памяти слова, пробовала мысленно выстраивать фразы, представляла, как Илья будет читать её послание. Что почувствует? О чём подумает?

Наконец, взяв карандаш — уже привычно, зубами, — Нина начала писать:

«Дорогой мой Илья!

Как ты там? Очень переживаю за тебя. А ты за меня не волнуйся. Лучше не щади врагов, добивай эту фашистскую гадину, чтобы не смогла она головой своей пошевелить. Были бы у меня силы, я с тобой вместе в атаки бы ходила.

Но, видно, не смогу больше этого делать. Однако молчать тоже не могу. Хочу всю правду тебе рассказать. Прости меня за то, что напишу сейчас, но умалчивать ничего не буду, всё как на духу выложу.

С того дня, как мы расстались, со мной случилось многое. Война оставила свой след — глубокий, неизгладимый. У меня больше нет правой руки, нет правой ноги, часть левой стопы и кисти тоже ушли. Я учусь жить заново — писать, есть, просто двигаться. Это трудно, очень трудно, но я стараюсь.

Знаю, что ты можешь подумать: «Зачем ей такое существование? Как с этим жить?» И я не виню тебя, если ты решишь, что нам лучше расстаться. Я не хочу быть для тебя обузой, не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным из жалости.

Прости. Не могу быть тебе обузой. Забудь меня и прощай. Теперь уже навсегда.

Твоя Нина».

Она писала долго. Мучилась морально и физически — скулы от напряжения сводило, карандаш то и дело выпадал. Закончив свой труд, Нина упала головой на подушку и прорыдала всю ночь. Впервые за войну такое случилось. Видно, то, что наболело в ней за это время, всё сразу и выплакала…

Теперь уже точно никого у неё нет.

Она много думала, взвешивала все «за» и «против». С одной стороны, в голову лезли самые тяжёлые мысли: об одиночестве, о безысходности, о мрачном будущем, где нет места радости и смыслу. С другой — пришло некое душевное облегчение. Она раскрылась перед мужем, исповедовалась, сняла с души тяжкий груз.

И вместе с этим облегчением родилось новое желание — что-то делать, участвовать в жизни, быть нужной. Но как? В чём?

Нина долго размышляла, перебирала варианты. И нашла для себя успокоение: через газету писать письма на фронт. Не лично кому-то, а всем бойцам сразу — слова поддержки, тёплые строки, которые, может быть, согреют чью-то душу в холодной землянке, придадут сил в бою, напомнят о доме.

Она снова взяла карандаш — зубами. Начала писать:

«Люди русские! Солдаты дорогие! Я шла в одном ряду с вами и билась с врагом, отдавая все силы. Но сейчас я не могу делать этого и продолжать борьбу. Прошу, отомстите за меня! Вот уже больше года я на больничной койке. У меня нет ни рук, ни ног, а мне всего 23. У меня отняли всё: любовь, мечту в завтрашний день, право нормально жить. Отомстите за меня! Громите врагов, чтобы земля под ними горела! Сражайтесь за всех поруганных матерей, сестёр, детей своих, за сотни тысяч угнанных в рабство...»

Её призывы были услышаны. На нескольких танках и на штурмовике 1-го Прибалтийского фронта появились надписи: «За Нину Толокнову».

Наступил день, когда случилось то, чего Нина уже почти не ждала. Казалось, если бы сама земля вдруг разверзлась у неё под ногами — она удивилась бы меньше, чем этому письму. Оно свалилось словно с неба, внезапно, немыслимо.

Письма в госпиталь приходили — пусть редко, но всё же приходили. Только не ей. Нина успела так привыкнуть к этому молчанию, что почти не прислушивалась, когда медсестра, держа в руке пачку конвертов, громко выкрикивала фамилии.

И вдруг — как гром среди ясного неба:

— Толокнова!

Нина даже не пошевелилась. Сначала подумала, что ослышалась. Но медсестра подошла к её кровати, протянула конверт:

— Вам письмо, Ниночка. От мужа.

Дрожащими руками Нина взяла тонкий листок бумаги. Она медленно развернула письмо и начала читать.

«Милая моя, дорогая жена, Ниночка!

Получил твоё письмо — очень обрадовался. Ты даже представить не можешь, как я ждал этих строк, как искал среди прочих конвертов хоть малую весточку от тебя.

Читал и плакал. Плакал от боли за тебя, от гордости за твою силу, от любви, которая живёт во мне несмотря ни на что.

Ты пишешь, что не хочешь быть для меня обузой… Но как ты можешь так думать? Ты — моя жена, моя любовь, моя жизнь. Без тебя нет и меня.

Ниночка, послушай меня внимательно: если только я останусь жив, мы всегда будем вместе. Я тебя очень люблю!

Быстрей выздоравливай! Будь здорова морально и физически! Не позволяй отчаянию взять верх. Я знаю, как тебе тяжело, но ты — сильнее. Ты — боец, моя девочка.

Не думай ни о чём плохом. Ни на секунду. Мы пройдём через это. Вместе.

Помни: я жду тебя. Жду, чтобы обнять, прижать к себе, сказать, как сильно я тебя люблю. Жду, чтобы вместе встретить мирную жизнь, которую мы заслужили.

Держись, родная. И я держусь. Мы всегда будем вместе.

Искренне тебя любящий, твой муж Илья».

Нина перечитала письмо трижды. Потом прижала его к груди и закрыла глаза. По лицу текли слёзы — но это были уже не слёзы отчаяния. Это были слёзы облегчения, надежды, любви.

В этот момент она почувствовала такую радость, которую она не испытывала с начала войны. Будто тяжёлый камень, который она носила в душе все эти месяцы, вдруг рассыпался в прах. Осталась только любовь — чистая, сильная, всепобеждающая.

Она снова перечитала строки, написанные знакомым почерком, и улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, светло, по;настоящему.

«Он любит меня, — подумала она. — Он ждёт меня. И это значит, что я должна жить. Должна бороться. Должна стать сильнее».

Нина аккуратно сложила письмо, спрятала его под подушку, а потом потянулась за карандашом. Зубами ухватила его, выровняла, приготовилась писать.

На чистом листе появилась первая строка:

«Дорогой Илья! Твоё письмо стало для меня лучом света в пасмурный день... Спасибо тебе за каждое слово…»

Что творилось в душе у Нины после прочтения письма мужа — один Бог знает. Это был самый счастливый день в её жизни. Она приободрилась, вновь почувствовала вкус к жизни, обрела цель.

Нина стала писать мужу письма — ловко управляясь карандашом зубами, словно всю жизнь только этим и занималась. Она удивляла окружающих своей настойчивостью и изобретательностью: научилась даже нитку в ушко иголки вставлять. Каждое письмо было наполнено любовью, надеждой и тихой решимостью жить дальше — ради него, ради их общего будущего.

Наступил долгожданный май 1945-го. Сколько радости было в этом слове — «Победа»! За это время Нине подобрали протезы, она научилась ходить с палочкой. Жизнь понемногу возвращалась в привычное русло, пусть и совершенно иное, чем прежде.

И вот настал день встречи с мужем. Радость и печаль смешались в один неразделимый клубок чувств. Они увидели друг друга — оба искалеченные войной, оба выжившие вопреки всему. Илья тоже вернулся без одной руки. Обняться толком не получалось — тела, изувеченные войной, уже не слушались так, как раньше. Но в глазах читалась та же любовь, та же верность, то же желание жить вместе, несмотря ни на что.

Они зажили — не так, как мечтали до войны, но всё же зажили. Через год на свет появился их первенец. Радость переполняла сердце Нины — казалось, всё страдания позади, впереди только счастье. Но недолго длилось это светлое время. Не прошло и года, как малыш заболел и умер.

А следом — новый удар судьбы. Второй сын, родившийся сразу за первым, тоже ушёл из жизни.

Нина не могла понять: почему так? Её били, калечили, «разделывали, как тушу телка молодого», а она выжила. А дети — невинные, беззащитные — один за другим ушли в могилку. «Ангелочки…» — шептала она, и ком стоял в горле, мешая дышать.

Душу заполнила тяжёлая пустота. Мысли крутились в одном и том же мучительном круге: «Сколько ни рожай — все помрут». Но Нина понимала: нельзя поддаваться отчаянию, нужно искать силы, чтобы выбраться из глухой депрессии.

Она стала искать опору: писала письма бойцам на фронт — тёплые, ободряющие, полные веры в победу и в будущее; помогала медсёстрам в госпитале — чем могла, как могла; училась заново радоваться мелочам: утреннему солнцу, пению птиц, улыбке случайного прохожего.

Иногда по ночам она плакала, уткнувшись в подушку, давая выход боли, которая копилась внутри. Но утром вставала, умывалась, собирала волю в кулак и шла дальше. Потому что знала: жизнь продолжается. И в этой жизни ещё есть место любви, надежде и смыслу и, конечно, ей.

«Я должна жить, — повторяла она про себя. — Я должна быть сильной. Для Ильи. Для тех, кто не вернулся. Для тех, кто ещё придёт в этот мир».

Стала Нина упрашивать мужа вернуться в Полоцк — её родной город, где ещё жила мама. Илья, видя, как светлеет лицо жены при мыслях о доме, согласился. И они отправились — медленно, осторожно, опираясь на палочку, поддерживая друг друга.

Со временем жизнь понемногу налаживалась. Уютный домик у старого парка, мамины заботливые руки, тихий ритм провинциального города — всё это словно врачевало израненные души. Нина научилась находить радость в простых вещах: в аромате весенних цветов, в шелесте листвы за окном, в тёплых закатах над Двиной.

                (продолжение следует))