Нечисть

Внимание (18+)!

Текст ниже — это пародийный «кинофарш» — блюдо, приготовленное в альтернативной кухне поп-культуры. Все персонажи и события гипертрофированы, перемешаны и приправлены современным абсурдом, нецензурной лексикой и бессовестной интеграцией приевшихся брендов.

Оригинальный фильм внутри может плакать, смеяться или требовать экзорциста.

Авторы, а равно и распространители данного текста, за сохранность вашего здравого смысла, мировоззрения и ленты в соцсетях ответственности не несут.

Приятного аппетита!






















Приключилось сие на Северах-лютых, где беси вьюгами воють, да день по полгода спит. На богатырской геологической заставе «Полюс-13», где геологи-богатыри роботу работали. У всех бороды до пупа, все рослые — пониже облачка летящего, повыше лесика стоящего.
И всё бы хорошо. Да случись однажды: слышуть — выстрелы. Што такое?! Глядь, а к ним мишка беленький бежить, не дюже большой — всего метра три, и ревёт благим матом, навродь: «Подсобите, православные! Нехристи душу из меня вынають! Со свету изжить хочуть!»
А за ним норвежские геологи гонються: и пеши, и конно, и на стрекозах-винтокрылых! Палят по нему из ружей и пулемётив. Што орут издалече — не разобрать, звучит будто: «Он нам денег должен!»
Бригадир Макарыч и говорит:
— Безобразие! Опять норвежцы мишек обижают. Должно мишку выручить!
Закидали богатыри норвежцев гранатами. Выручили мишку.
Мишка с богатырями обнимается, и ревёт, и плачет, мол: «Благодарствую, соколы ясные! По гроб жизни не забуду!»
Макарыч слушает его рёв, и сомнение взяло, думает: «Странный окцент у няго — как будто не русский. Ну да ладно, мишка покладистый. Всё ж-таки от норвежцев прибёг, могет у них нахватался. Пущай живёт».
Отвели мишку в избу к другим медведям, в своею компанию.
И продолжили богатыри работу работать.
День ясный, погожий, морозец лёгкий — –50, бодрящий.
Все при делах: Гаврила-Механик голыми руками моторы чинит, Афанасий-Книжник кому потребно — тех лечит самогоном да пластырем, а бригадир Макарыч на ЭВМ в тетрис режется, да самогон прихлёбывает, чтоб лучше думалось. Остальные тож без дела не маются.
Так и прошёл день.
А вповечёр Гаврила-Механник вышел на морозец перед сном студёной водицей облиться, да на обратном пути к мишкам заглянул — дюже любил он, как Потапыч на балалайке играет: заслушаешься. Обернулся полотенцем и зашёл в медвежью избу. А там!
Всё в крови, кругом потроха валяются, и Потапыч сидит на лавке, очи чёрные вылупил, на Гаврилу зырит чуждым взором.
— Што с тобой, Потапыч?
А Потапыч как кинется на него, весь наизнанку вывернулся, мильён щупалец выкинул, аки кнутовища, и поглотил Гаврилу.
А наутро Гаврила как живой ходит. Токмо ведёт себя странно. Холодной водой на снегу не обливается, моторы не чинит. Тихон-Биолог, поздоровавшись с Гаврилой, хотел его, по привычке, по плечу потрепать, да плечо у Гаврилы вдруг зубами обросло и руку Тихону — хвать! — и откусило. Тихон завизжал в горло, а у Гаврилы из второго плеча вдруг другая пасть вылезла, да вопящую голову у Тихона и отгрызла.
Всё сие на глазах у Макарыча приключилось, а у него гранатомётик завсегда за спиной. Вскинул, прицелился, бах! — и нету Гаврилы, токмо пятно жидкое.
Позвал Макарыч Афанасия-Книжника.
— Объясни, што за нечисть?
— Тварь не от сей земли, — объясняет Афанасий. — Чудь нездешняя, явившаяся из пустоты небесной. Тварь сия в образ жертвы облекается. Созови богатырей, да проведи ритуал очищения. Токмо так супостата опознать можно. А я пока медвежью избу осмотрю.
— Лады.
Созвал Макарыч круг богатырский и речь держит:
— Не зверь энто, братцы. А личина подменная. Кого нечисть сожрёт — того и облик стяжает. Посему ныне не ведаем, кто меж нас свой, а кто — нечисть х**ва. Доверия ни к кому нету. Придётся испытание пройти.
Закинул за спину гранатомёт, загнал всех в свою комнату, затворил дверь, а за ней — бочка 100-литровая. Гутарит:
— Сие — чистейший 90-градусный самогон. Токмо русский мужик могёт его выпить, не сморгнув и не поморщившись. Будем обряд очищения проходить. Я ваши хлебала знаю. Коль кто хоть чуть поморщится — сразу замочу!
Зачерпнул из бочки 3-литровым ковшом самогон, выпил, не сморгнув и не поморщившись, занюхал рукавом. Зачерпнул ещё и к Михею:
— Пей!
А тот:
— Мы на работе.
— Пей! — и приставил ко лбу Михея гранатомёт.
Все в комнате обос**лись и загалдели: «Пей давай, чаво ломаешься!».
— Ну ладно, — не сводя прищуренных глаз с Макарыча и не сморгнув, осушил ковш до дна.
— На огурчик, закуси, иди вон туды.
— После первой не закусываю, — и пошёл в присядку налево: «Эх, говори Москва, разговаривай Рассея!» И — стены от его присядки дрожать.
Макарыч зачерпнул ковш и к Герасиму:
— Пей.
А тот чегой-то стоит, жмёться.
— Ну! — окосевший Макарыч навёл гранатамёт.
— Ну будя… — осушил ковш, не сморгнув. Долго выдохнул, как дракон пламенный.
— На, закуси.
Герасим взял огурчик и, шатаясь, побрёл налево, жуя и припевая: «Эх, яблочко, куды ж ты катишсо…»
Макарыч зачерпнул ковш и к Яшке:
— Пей.
А тот:
— Макагыч, ты ж-таки знаешь, шо для меня столько много…
— Ничаво не знаю, пей!
— Ой-вей… — выпил, не поморщившись и не сморгнув, только зенки из орбит вылезли. И, как стоял — так и грохнулся на пол.
— Испытание прошёл, — заключил Макарыч. Михей и Герасим, спотыкаясь, отволокли Яшку к себе в угол.
И так же остальных испытали: кто покрепче — тот на двоих ногах в угол ушёл, кто послабже — раком отполз.
Валяются пьяные богатыри в углу в тесноте, как селедки в консервной банке, песни поют: «Чёрный ворон»
Остался один последней — Алексей-Практикант. Приехал на Севера в поисках романтики, но сделался завсегдатым дежурным по сортиру, так как слабже остальных и в ратном деле не сведущ.
— Ну што, Алёша, на, пей, — говорит Макарыч и ковш протягивает.
А тот:
— Не могу.
— Пошто так?
— Непьющий я.
— Чааавоооо??? — удивлённый хор. Даже Яшка очнулся на миг.
— Энто ты-то непьющий? А ну пей!
Макарыч на Алексея с ковшом прёт, пьяным взором сверлит, гранатомётом тычет, а тот пятится и вдруг весь дрожью пошёл. Башка в пельмень обратилась, шея вытянулась, как у жирафа.
— Нееечисть! — орёт Макарыч. — Мужики, б*я буду, нечисть!
Повскакивали богатыри-стопудовые! Да не тут-то было: кого-куды в разные стороны повело, друг об друга спотыкаются, валясь, друг за друга хватаются, друг друга, валясь, за собою тянут, крича по-матушке. Только ещё пуще перемешались.
А Макарыч давай себе орать: «Вали нечисть ху**у!» — да по нечисти из гранатомёта палит, и всё мимо — всё в окно улетело. На улице взорвались трактор и вертолёт — всё казённое. И зело ярко ночь полярная осветилась, светло сделалось, аки днём.
А у нечисти тем временем пельмень с шеи отвалился, шлёпнулся на пол, отрастил паучьи лапки и к двери семенить.
— Держи нечисть, щас съе***ся! — ревёт Макарыч.
А богатыри кто-куды расползлись по всей комнате. Макарыч и шмальнул из гранатомёта. Хотел тварь прикончить, да токмо дверь для неё и вышиб. Бахнуло так, шо богатырей ударной волной ещё пуще по комнате расшвыряло, всё в дыму, в коридоре огонь горит. Макарыч матом орёт и себя не слышит — уши звоном заложило.
Тварь в дверной проём — шасть, Макарыч за ней. Да токмо в какой из проёмов? Два проёма пред очами. Зажмурился Макарыч, открыл очи — всё равно два проёма. Кинулся в правый — бац! об косяк. Встал, кинулся с разбегу в левый — бац! об второй косяк. Встал, примерился к пространству посередь двух проёмов и в кошачьем прыжке, бочком, проскользнул меж двумя проёмами, вывалился в горящий коридор. Смотрит, а пельмень уж в коридоре за угол заворачивает.
Бабах! — по нему из гранатомёта, но мимо: токмо стену вышиб, ещё пуще холода напустил. А как целиться, ежели пельменей два и гранатомётов в руках тож два? С дверью проще было. Благо, што пожар разгорается — хучь потеплее будет.
Богатыри в коридор повыползали, прокашлялись, лежат, совет держат. Во главе Макарыч возлегает и говорит:
— Надо пельмень изловить.
— А Афанасий-Книжник где? — спрашивает Михей. — Он испытание не проходил!
— А ты откедова взялся? — вопрошает у Михея Фёдор-Повар. — Тебя самого на испытании не было!
— Я-то был, а вот тебя, точно, не было!
Опять разгалделись богатыри, заспорили, лёжа борются, каждый друг в друге врага видит. Макарыч зрит на них косым оком и сам не помнит, кто был, а кто не был.
— Тихо! — рявкнул. — Пельмень изловим, а опосля энтого ишо раз испытание примем.
А тут — хоп! — пельмень как выскочит! И Герасиму на голову. А Герасим — мужик здоровенный, а завизжал, аки девочка шестилетняя, мышь узрившая! Проглотил пельмень Герасима и в Герасима обратился, и теперь уже Герасим как выкинет щупальца, аки бичи, накинул энти протуберанцы, аки лассо, на шею Федьке-Повару и к себе тащит, а Федька орёт, руками-ногами мельтешит.
Все богатыри как кинулись по горящему коридору к выходу: кто ползком, кто на карачках, кто кое как на ноги поднялся, об стены опираясь, несутся вперёд, сломя голову, от стены к стене — три шага вперёд, два назад. Пред очами всё плывёт, мельтешит, двоиться как в калейдоскопе. Яшку бессознательного за собой волокут. А нечисть одного за другим щупальцами ловит и в себеподобную нечисть обращает.
Лишь трое до двери добрались: Макарыч, Михей да Яшка, во сне храпящий. Всех остальных нечисть порешила, облик их приняв. Каждый из них стал враг — личина подменная. Дверь закрыли, на снег жо**ми уселись, спинами дверь подпёрли. А нечисть в дверь долбится.
Вдруг земля под задницами их провалилась — и упали они в пещеру. Вернее, токмо Макарыч с Михеем, а Яшка на верху лежать остался.
Озираются по сторонам — глядь, Афанасий-Книжник стоит у конструкции непонятной и через очки на них смотрит удивлённо. Макарыч сразу понял, что происходит. Тварь и Афанасия заполучила и теперича строит корабль небеса бороздящий, штобы на Большую Землю выбраться и весь мир поработить; на што уйдёт у неё около 27 000 часов, или около трёх лет.
Мгновенно осознал Макарыч, што промедление смерти подобно, вскинул гранатомёт и шмальнул по кораблю. Взрывоган сотряс своды пещеры. Афанасий возопил:
— Су*а! Ты знаешь, сколько я его строил!
И кинулся на них с рёвом. Макарыч в сторону отскочил, а Михея Афанасий в прыжке разорвал пополам и к Макарычу повернулся.
И начал Афанасий свой истинный облик являть. Кожа его лопнула, аки старая тряпица, и полезло изнутри — не мясо даже, а сплетение жил, костей и щупалец; всё шевелится, перетекает, меняется. Головы бывших богатырей из тулова выпирают: у одной рот открыт в безмолвном вопле, у другой очи моргают не едино и неслаженно. Руки-ноги в разные стороны торчат, срастаются, отваливаются и сызнова прирастают. Посередь всего энтого винегрета — пасти зубастые, одна над другой, щёлкают; слюна капает дымящаяся.
Встала сия нечисть в полный рост — в потолок пещеры упёрлась, сталактиты посыпались. Почесала вострым обглоданным когтем левой ноги на среднем пальце правой руки пятое яйцо в месте, где у неё мошонке должно быть, и прогундосила сразу несколькими голосами — Потапыча, Гаврилы, Тихона и Афанасия вперемешку:
— Ну вот и всё, Макарыч… Пробил твой час… смерть примать…
Распахнуло поперёк себя пасть зубастую и расхохоталась — и не одним токмо энтим ртом, а и всеми пастями сразу. Эхо по пещере пошло, будто ад рыдающий разверзся над головой.
Но тут пламя пожара на станции над пещерой добралось до бочки с самогоном в комнате Макарыча — и как бомбануло!
Вся пещера обрушилась и нечисть под собою погребла.
Выбрался Макарыч на поверхность. Уселся у догорающих останков станции, сидит — греется. Из фляжки самогончик потягивает, от дыма кашляет. Думает: «А норвежцы-то правы были…»
Тут, откуда не возьмись, прям из полярной ночи, Яшка выходит. Видать, проспался. Глаза красные, шатает слегка.
— Ой-вей, Макагыч… Гляжу я и не пойму, за то шо-таки тут пгоизошло? А где все?
Макарыч с Яшки мутный взор не сводит, прищур злой. Фляжку отставил, ладонь на гранатомёт положил.
— Долго рассказывать. Ты откедова, Яша?
— До ветга отходил. В суггобе поспал малёха.
Макарыч молчит. Долго смотрит. Потом ковш от последнего ведра самогона черпает — до краёв.
— Садись. Будем остатьнее испытание проходить. Полведра — тебе, полведра — мне. Не сдюжишь — замочу. И без закуси.
Яшка садится. Ковш трясущимися руками берёт. Выпивает залпом — не моргнув, не поморщившись. Токмо зенки чуть вылезли. Выдохнул паром густым.
Макарыч смотрит на него. Потом сам ковш залпом осушает, не сморгнув. И упал лицом в снег, провалясь в сон глубокий. Храпит… Видать, организм дневную норму выбрал.
А што дальше было — никому не ведомо. На сем фильм заканчивается, оставляя токмо домыслы.

Отгадайте фильм.