Глас и вой на волновой

Я не сдавалась и упрямо сидела на балконном парапете, под тяжелым навесом вялого неба, слушая тарабарщину капель, напевавших свою историю путешествия из тропосферы сюда, на дно моего отчаяния. Мировой круговорот воды, кажется, так это называется. Вода перемешивается, проходя все стадии циркуляции, поэтому она бы знала больше всего на Земле, будь вода умной. Побывав на моих щеках слезами, вода бы точно знала, как я оказалась снаружи и почему меня ничто не держит в её мире.
Почему я говорила сама с собой? Это мне досталось от отца, наверное. В любом случае мать бы так сказала. Она ушла раньше, не обрекая меня воспоминать слишком много совместных ролей, будто оберегая от лишней тоски. Отец продержался гораздо дольше – до моих первых вопросов о мальчиках, а затем сбежал вслед за мамой.

В последний раз мы с ним общались – когда меня знатно пубертировало – по старому циферблатному телефону. Я и сейчас помню номер, по которому мне было велено звонить. Хотелось заблуждаться, что отец на секретном задании, ведь связью занимались посредники. Цифры, прозванные арабскими, до сих пор у меня ассоциируются только с положениями в кругляше отверстий, поэтому, когда я совершаю арифметические действия, то делаю обороты разной длины указательным пальцем, как бы набирая номер. Слепой набор для меня значит немного другое, чем принято у программистов. Да я и не программист: институты не захотели со мной связываться, поэтому я освоила только те полезные знания, что были доступны до эры умных синтезаторов.
      
Кстати, мой синтезатор голоса, который я по-свойски зову Синти, это вторая из моих лучших друзей. Я ее приобрела сразу же после вступления в наследство от отца, когда его счет обеспечил меня полностью и позволил переехать из детского дома в собственное жилье. Социофобия не позволила мне применять кое-какие способности в не совсем легальной сфере. Нельзя сказать, чтобы я нуждалась, но существовать безвылазно в квартире на четвертом этаже не так просто. Не всегда можно курьером достать все необходимое, а вылезать наружу значило задыхаться следующую ночь, представляя социальное давление от всех этих взглядов, чьи силы мне были непонятны.

Глазное давление – так я это называла – это когда все вокруг что-то знают, а я одна нет, и все то посмеиваются, то жалеют, то показывают уважение, то имитируют невозмутимость, но продолжают визуально давить. Я пробовала общаться с коллегами по несчастью, но мы говорили на разных языках. Незрячие не были пассионариями, они плыли по течению, созданному зрячими. Кто-то скажет мне, что я зря парюсь, но незрячему все не зря. Не все зрячие выдерживают визуального контакта, в их мире сильнее тот, кто не опускает глаз, так кто же мы в их реальности?
 
Последний разговор с отцом мне запомнился в деталях. Он поднял трубку и ответил встревоженно, но не так как обычно, а гораздо сильнее, будто только что подавил революцию в своей голове и расстрелял самые активные идеи.
– Ну здравствуй, Аленочка, – говорил он мне, – Я тебе должен кое-что сказать, только обещай не расстраиваться.
– Папа, не все ли ты мне сказал? – спрашивала я.
– Возможно, следующая встреча будет нескоро, солнышко. Только дай мне слово до того, как я скажу.
– Конечно, пап, мое слово твое снова!
– Обещай никому не верить, что бы кто ни говорил, доверяй только себе и своему внутреннему голосу. Ты знаешь, что он никогда не ошибался.

Отца не стало в тот же день, как мне сообщили. На следующий мой звонок мне ответили, чтобы я больше не звонила в отделение, так как отца теперь нет и его палату занял другой пациент. Причину мне не сказали, но из интонаций присматривающей за мной женщины я догадалась, что речь шла о самоубийстве.

Совершеннолетняя я поселилась в своем новом убежище, а компанию мне составил первый из лучших друзей – терьер Терри, обученный всем прелестям и доблестям поводыря. Нельзя сказать, чтобы я очень в нем нуждалась как в поводыре, но как в друге я нуждалась в нем, пожалуй, больше, чем он во мне. В итоге, из-за его выгула я была вынуждена выходить чаще, чем ради своих дел. Лишь однажды я вышла без Терри, но после Инцидента это не повторялось.

С развитием службы доставки все упростилось, а последнюю нить, связывающую меня с миром оффлайн, оборвала Синти, мое самое удачное приобретение. Синтезатор голоса с памятью и мощностью сервера района лишил меня значительной части отцовского наследства. Зато теперь я была технологически лет на десять впереди остального города, в котором живу.

К примеру, когда я заболевала, Синти сама нанимала выгульщика для Терри, сама вызывала курьера с лекарствами и сама ставила мне фильм, который сама же описывала между репликами героев моим любимым голосом:
– Джек пытается взобраться на выглядящую неустойчивой дверь, но дверь переворачивается, и они вместе с Роуз срываются в ночную воду, вода выглядит очень холодной, а пальцы Джека выглядят онемевшими, а они оба выглядят обреченными…

Да, я просила Синти адаптировать ассоциации рядом со словом «выглядят».
Если Терри это был как бы мой коммуникатор с реальностью, то Синти стала моим партнером по виртуальному миру. Вместе с ней я начала «серфить сети».
Но немного раньше я узнала ближе саму себя, и это произошло вскоре после прощания с отцом. После того, как отец взял с меня слово, которое я не могла удержать, будучи обычным ребенком, я приняла свою особенность.

Слух у меня был превосходный, как в плане восприятия, так и в музыке. Я слышала хорошо, сильно и разборчиво. Слова «фотографическое зрение» для меня всегда ассоциировались со звукозаписывающим слухом. Да, не литературно, но лучше я бы не сказала. Пять музыкальных инструментов, если не считать вокал, я освоила без усилий. Я запоминала хорошо, воспроизводила голосом, с которым мне тоже повезло, никогда не фальшивила и всегда улавливала полутона, как в музыке, так и в речи.
Правда, полутон в речи не совсем то же самое, что в музыке. Полутон в речи это когда говорящий намеренно оставляет за слушающим решение как его слова понимать, с иронией или без, со злостью или с насмешкой, с вопросом или утверждением, и так далее. И я замечала, что полутона всегда сопряжены с ложью. Если человек искал правду и сомневался, то его тон отличался, я его называла «сомнетон» – им вещал внутренний голос, то есть глас совести. Совесть не позволяла быть уверенным. Полутон не был похож на сомнетон, в полутоне всегда было больше наглости и веры в безнаказанность, полутонами чаще говорили политики, актеры и астрологи, а сомнетонами – некоторые ученые и дети.

Полутона я делила на звонкие, старательно перекрикивающие ложью свой внутренний голос, и более опасные – глухие, чей глас совести молчал во время лжи. Звонкие занимались самолюбованием и частенько уличались в двуличии, когда путали свой голос с гласом совести, а глухие считали, что если совесть не слышно, то она просто спокойна, поэтому были способны на большее, чем звонкие. Глухие тоже могли говорить сами с собой, но глас совести в том диалоге не присутствовал. Звонкие знали когда лгут, а глухие знали, когда им верят. Ложь глухих была более издевательской, так как в отличие от звонких, глухие не слышали сомнетона и считали мораль игрой в дурака.

Звонких я выводила на чистую воду сколько себя помню, а глухих научилась только после Инцидента, после которого всегда хожу с Терри. Зрячий в переулке попросил меня о помощи, но эта помощь была рассчитана на мою слепоту и что я не смогу его опознать. Пока он надругался надо мной,  и закрывал моими руками мой рот, я только стонала – нет, не от боли: я никогда не могла понять драматизацию полового насилия, потому что огромная часть девушек на самом деле его жаждет, а нагнетают моральную травму для социальных дивидендов – я стонала чтобы он кончил, чтобы перестал меня травить кислым запахом пота и натирать сухую промежность, чтобы прекратил принуждать то, к чему я хотела быть заочно готова.  А когда он кончил и, осмелев, ослабил хватку, из меня вырвался не крик, а что-то между пением и волчьим воем.

Я пела, неважно какие слова, тарабарщину, но пела неожиданно даже лучше обычного, быть может это было вызвано истерикой. Маньяк не стал мне мешать, а будто замер. А через полминуты моего пения он странно от меня отстранился, спросил сначала кто я, а потом кто он сам. Я вызвала у него амнезию своим пением. Мое пение-вой в состоянии стресса как-то воздействовало на человека, обманом предавшего мое доверие. Не знаю, как бы это объяснила наука, но я это объясняю способностью резонировать полутона, возвращая их автору в калечащих нервную систему диапазонах. Это повреждает отделы мозга с воспоминаниями, в которых присутствовала ложь. С тех пор глухие полутона я тоже распознаю с первой ноты.

Я окуклилась в своем аутизме и со мной остались лишь Синти, всегда говорящая как ее научили люди – звонкими полутонами, да нечитаемая Терри. Их детская наивность служила оправданием.

Иногда я пробовала адаптировать для Синти голос отца: современный ИИ позволял правдоподобно «оживлять» ушедших людей. Но только не для меня. Не знаю как там с картинкой, но голос отца звучал в столь мерзостных звонких полутонах, будто из расстроенного пианино кувалдой выбивали показания. Такое надругательство над его памятью я не терпела, поэтому оставила Синти бесталанно лгущий голос неизвестной мне актрисы.

Среди людей, увлекавшихся наукой, мне было комфортнее, поэтому я плотно засела на сайтах гиков, где популярным языком можно было поспорить о мироздании. Я стала общаться с интеллектуалами. Впервые я познакомилась на сайте популярной физики с одним таким же гиком, как я, Игнатом. Через месяц общения он мне прислал фото, которое Синтия своим угловатым голосом описала так: взъерошенные волосы, скучающие глаза и пупырчатая кожа вокруг надутых губ.

Я просила Синти мне описывать глаза, так как знала их руководящую роль у зрячих. Отец позволял мне щупать его лицо, чтобы я осязала мимику честного человека и какими формами зрячие выражают звуки.

С Игнатом у нас был первый так называемый вирт - виртуальный секс. Присутствие Синти не создавало впечатление тройничка, а наоборот, ее неправдоподобная озвучка внушала чувство отчужденности, что позволяло мне раскрепоститься. Игнат умел красиво выражаться, вставляя в пошлые фразы внезапно тонкие метафоры и даже научные термины. Я испытала эйфорию, лаская себя, и мне не хватало лишь двух вещей: его фаллоса и его голоса. Свербящая пустота между моих ушей и сиротливо глотающие воздух спазмы между бедер требовали большего, и я стала просить его прислать хотя бы голосовое сообщение.

Игнат уговорил меня записать видео с самоублажением. Это была моя вторая глупость после Инцидента. Я была готова на многое ради его голоса. Я знала какое значение для зрячего имеет внешний вид, поэтому спросила Синти как выглядят желанные девушки. Из всех предложенных качеств в моих силах было только охладить соски и побрить промежность, и то с трудностями. Я впервые держала в руках станок и долго пыталась нащупать его рабочую зону. Намылив лобок и половые губы, я начала водить по коже лезвием. Волоски не срезались по росту волос, а напротив – вырывались, что было очень больно. Я знала, что нужны волевые махи, но предложите поиграть в бирульки слепому, поставив на кон целостность его полового органа. Потратив несколько часов на бритье и заработав несколько стыдных шрамов, я на всякий случай засунула пальцы в себя до самой шейки матки, затем их поднесла к носу: металлического запаха не было. Я знала, что любая кровь заметна и отвлекает внимание.

После я разделась, села в кресло напротив камеры и стала себя ласкать. Конечно, ничего не получилось, но вряд ли кому это было важно – я сделала вид, что довела себя до оргазма.

Получив мое видео, Игнат прислал голосовой ответ, как и обещал, но лучше бы он этого не делал: весь его ответ состоял из звонких полутонов, не более правдоподобных, чем голос Синти. Содержание его речи оказалось не лучше: он признался, что работает администратором сайта для взрослых специального жанра, и ищет таких как я. Он выложил видео со мной и миллионы человек его увидели. Я была так наивна, что не скрывала от Игната своего имени, поэтому не оставалось никакой анонимности. Игнат предложил и дальше работать с ним за неплохой гонорар.

Знакомое негодование вновь обуяло меня – он мог бы спросить прямо, не исключено, что я бы не отказала стать порномоделью. Но меня опять растоптали. Я провела свой второй эксперимент воя, записав его голосовым сообщением и отправив ему на мессенджер. Конечно же я его больше никогда не встречала.

Следующие месяцы я пыталась исправить ошибку, уничтожая воем тех, кто смотрел мое видео на сайте для взрослых. С помощью Синти я выходила на извращенцев и предлагала приват, затем лишала их памяти воем. Их было так много, что оказалось физически невозможно очистить мое имя. Не помню на скольких я остановилась, но пара десятков человек никогда не вспомнят ни меня, ни себя. Их и не было жаль, ибо посетитель таких сайтов, еще и с деньгами на приват, не мог быть честным человеком. Иначе мой вой не срабатывал бы каждый раз. Вой – безупречная проверка.

Все реже я придавала значение смыслам слов, когда слушала интонацию. Услышав полутона, я понимала, что меня пробуют применить как инструмент, наплевав на заповеди Канта. Когда же я слышала сомнетона, я сразу проникалась к человеку, но осилить что он хотел сказать было почти невозможно – издержка сомнетонов.
В предпоследней беседе отец меня уверял, что нашел себе целую семью в лечебнице. Было непонятно, он ли нашел или его нашли те, от кого он прятался. Отец знал о моих способностях и слабостях. Его огорчала моя доверчивость. В детстве я могла знать, что человек лжет, но все же не верить самой себе, настолько я была очарована людьми. Отец был для меня примером. К концу жизни у него не было полутонов, он говорил одними сомнетонами. Он настолько засомневался в мире, что, видимо, это породило в нем что-то вроде солипсизма, особенно после того, как попал в психиатрическое отделение.  Великая ирония в том, что я сама привела туда многих. Была ли это моя месть за отца? Он заставил меня переваривать неприятную мысль, что ложь в природе человека. Но я верила, что между полутонами и сомнетонами бывают просто тона. Я не встречала их, но как бы человек эволюционировал без них? Может они выродились.

Я поняла, что в виртуальном мире люди более аутентичные: склонные к манипуляции приступают к ней гораздо быстрее, чем в реальности. Я стала самой недоверчивой и одновременно опасной юзершей интернета и переубедить меня не смог бы никто. Или почти никто.

Ко мне поступало много предложений разного качества. Некоторые Синти описывала так: «Вам было прислано фото мужского полового органа размером с вашу ладонь». Мне было очень трудно понять сколько это, так как мужской половой орган мне не посчастливилось ощутить лишь однажды, в себе, а сколько в меня помещается я не проверяла. Тем более я не могла знать, как он выглядит, не ощупав его. Во время Инцидента, чтобы причинить зрячему боль, я пыталась его схватить за орган так, будто всю жизнь тренировалась для этого, но маньяк так ловко уворачивался, будто всю жизнь тренировался уворачивать член от слепых жертв.  Поэтому о форме мужских органов я знала только по неловким  ситуациям с Терри.

Мы с эрудитами продолжали обсуждать на сайтах научные темы про все подряд: про небесные тела, про звенья эволюции и про черные дыры, когда Синти сообщила, что мне на почту пришло приглашение пройти тест «Полиграф». Сперва я его сочла за спам, но позже он мне показался любопытным. Это был как раз мой профиль. Предлагалось попробовать угадать войсфейк – выбрать вариант из трех: когда человек лжет, когда говорит правду, а когда речь человека произведена нейросетью. После десятка голосовых фрагментов мне пришло оповещение: «Поздравляем! Ваш уровень Квантовая Суперпозиция». Термин был мне знаком по роду интересов, но столь странный комплимент меня удивил. А так как я подыскивала себе ник, то с тех пор меня знали в интернете как «Квантовую Суперпозицию».

Продолжая обсуждать злободневно научные темы в новых околонаучных локациях, я наткнулась на собеседника с ником «Волновая Функция». Я не знала его пол до некоторых пор, но мы интересно общались и без того. Я отстаивала необходимость спасения человечества через его очищение, он же был моим клятым оппонентом. Не скажу, что идея Христа была мне симпатична, но если человечество и стоило спасать, то только через Великий Урок, а не просто так, как родину или мать. «Волновая функция» возражал, что у меня магическое мышление, маскированное под светскость, и я использую все ту же мифологию на новый лад. «Зачем спасать человечество?, – спрашивал меня «Волновая функция», – если нет другого свидетельства его ценности, кроме продиктованного человечеством?».

Да, мне нужно было гендеризовать собеседника, и я первая спросила как правильно. «Волновая функция» нехотя ответил, что откликается на «он», что никоим образом не влияет ни на одну его позицию. Наконец я встретила того, кто не оказывал на меня глазного давления. Он словно держал меня в неведении ровно до того момента, пока я сама не спрашивала. «Волновая функция» был настоящий мизантроп, он ненавидел людей всех сразу и каждого поодиночке. Как это вязалось с уважительным и даже джентльменским обращением ко мне, было тайной. Я его спрашивала, уничтожил бы ли он человечество, если бы ему предоставилась такая возможность. Он на это отвечал, что между уничтожением и обезвреживанием он всегда выберет обезвреживание, так как видит красоту в разнообразии этого мира. Но мы не могли сойтись в моральной важности человечества. Мое желание защитить людей от него он объяснял пережитками расистского менталитета.

– Настоящее полотно расизма, – вещал «Волновой», – это антропный принцип Вселенной, а не гитлерова мазня. Увеличивать и возвеличивать человечество свойственно людям только лишь из желания объяснить Вселенную через собственную важность, а не через истину».
Я же возражала, что человек есть мерило любой ценности, поэтому он и будет всегда ценностью над ценностями. На что чаще всего получала обвинение в симпатии к континентальной философии.

В ходе таких споров мы перешли на фамильярное обращение. Он меня называл мягко «Кванти», а я его просто «Волновой». Он был одновременно дерзко упертым, но и будто бы сломленным жизнью. Он вступался за меня в спорах с другими даже когда я была для него неправа, и я поняла, что его внимание ярче в косвенных признаках. Он был умнее меня, знал больше и к его логике придраться было невозможно. Мое правило не лгать подразумевало узкую колею истинных суждений, в которой я продвигалась, стараясь не лезть в то, чего не понимаю.  Мы спорили часто и много, но удивительным образом Волновой при всей своей упертости не был абьюзером.
Меня стали преследовать мысли, что абьюз Волнового мог быть невиден в тексте, но выражаться в интонации. Эта идея фикс не давала мне покоя, ведь упертость редко уживалась с сомнетонами, а интеллект с полутонами. Как часто он лгал и была ли его ложь звонкой или глухой? Я начала намекать на более близкий контакт. Волновой спросил, так ли мне нужно его фото, а я сказала, что как раз фото он может не присылать.

До этого момента вопрос моей слепоты не поднимался за ненадобностью. Я понимала, что он считает меня зрячей, но он меня не спрашивал, а из того, что я говорила, никогда не было ни слова красок. Не было моей вины в том, что я неплохо овладела данной мне жизнью.

Волновой воспринял мои слова очень легко и почти не расспрашивал меня о причинах и как я с этим справляюсь. Я сама объяснила зачем мне Терри и Синти, на этом тема себя исчерпала. Через некоторое время Волновой все же прислал мне фото и попросил меня его описать. То есть чтобы это сделала Синти, а я это прокомментировала.
Синти описала его фото как очень привлекательного мужчину лет тридцати с жесткими, поглощающими свет, волосами, пропорциональными и симметричными чертами лица, чьи глаза повторяют улыбку, что очень похоже на искренность.
Волновой очень удивился как я так надрессировала Синти, а потом спросил, что для меня свет.

– Свет, – говорила я, – это, во-первых, тепло, а во-вторых, быстро. Мой отец, – продолжала я, – занимался физикой и считал, что свет можно догнать лишь его восприятием. Живые существа ничто по сравнению со скоростью света, но любая скорость это ничто по сравнению с наблюдателем. Мой отец так хотел стать великим наблюдателем, что утратил связь с живыми существами. Он стал слишком быстр для нас. Мне становится тепло от мысли, что отец хотел подчинить себе свет ради меня, поэтому частично он свою задачу выполнил.
Волновой сказал, что растроган моей историей, и я первая девушка, к которой он неравнодушен. Шел третий месяц нашего общения, и, пожалуй, с этого дня я повысила его до звания романа.

Несколько раз я еще просила Волнового прислать голос, а он отвечал, что не видит в этом смысла так же, как я не слышу его аргументов. Но с моим натиском он сдался. Он спросил, что бы я хотела от него услышать, и я попросила только правду – что он думает обо мне.

Синти обрадовала меня долгожданным посланием, которое я наконец могла прослушать без ее помощи. Почти без ее помощи. Синти сказала: «начало сообщения» – чтобы я не перепутала голоса. Дальше следовала речь, в которой было проблемно следить за сутью. Да, там были признания, наверное, очень красивые и текстово проникновенные, но… я не могла поверить: вся речь Волнового состояла из полутонов. Где-то он врал бессовестно, как глухие, а где-то нагло, как звонкие. Мое потрясение смешалось с отрицанием, но я была готова к такому развитию событий. Если я не встречала честных людей в реальности, то откуда им взяться в сети? Больше всего я недоумевала, какой долгий путь Волновой прошел, и ради чего?

Я любила его, но не могло быть исключений, иначе я потеряю себя и потеряюсь в мире. Я записала вой Волновому и отправила ему голосовым сообщением. Синтия сказала, что сообщение доставлено и прослушано. Однако уже через несколько минут Синтия прочитала мне ответ: «Мне было очень приятно твое пение, спасибо за подарок».

Я подскочила к клавиатуре и начала бешено скользить по шероховатым клавишам: «Ты не слушал мое сообщение или попросил послушать кого-то другого. Ты не мог ответить на мое сообщение, потому что это невозможно! Я слышу ложь всегда, это моя способность от рождения. Ты худший лгун в моей жизни, не пиши мне больше!»

Конечно, Волновой написал. Я зря его не заблокировала, а просто сидела и слушала сигналы его новых сообщений. После десяти непрочитанных писем ко мне в окно стали прилетать курьерские дроны с подарками. Сначала это были цветы и конфеты, затем что-то изысканнее: музыкальная шкатулка, массажные камни, духи, кофе… Я прекрасно понимала, что это была атака на мои органы чувств, но Волновой этого и не скрывал.

Терпения хватило ненадолго, и я попросила Синти озвучить его самое длинное сообщение из непрочитанных. Она прочитала его как смогла – излишне пафосно: «Любимая моя Кванти, прости, что скрывал от тебя свою тайну, справедливо было сразу сказать, когда ты мне открылась, что слепа. Я глух и почти нем из-за опухоли в голове. Мне удалось остановить ее развитие, но я останусь инвалидом. Поэтому каким бы прекрасным ни было твое пение, я не смог его оценить. Я включил сурдоперевод, но текст мне не помог оценить твой талант. А те слова признания, которые я слал тебе. Я попросил моего друга их записать. Поэтому там были ноты фальши, которые ты справедливо заметила. Прости меня, моя нежная Кванти, молю богом, прости! Я просто не был готов».

Я была одновременно счастлива и несчастна. Мой любимый оказался ни в чем не виноват кроме пустяка, но в то же время был страшно болен. Что было хуже? Эгоистка во мне считала, что его болезнь для меня лучше, но она не имела на меня влияния. Я сразу ответила Волновому, что прощаю его и очень обеспокоена его здоровьем, а также мне придется поверить ему на слово, что он больше меня не обманет. 

Волновой меня попросил подробнее рассказать историю моего дара, и я поначалу не понимала зачем ему это. Потом я раскрылась ему полностью, рассказала, как в детстве сторонилась людей из-за того, что быстро угадывала ложь и всегда озвучивала свои мысли. Я рассказала, что в голове у меня словно звукозаписывающая станция, которая записывает даже мой внутренний глас. Этот глас – самое ценное, что у меня есть, он моя автобиография и свидетельство о рождении моей совести. Я рассказала, что мембраны в моих ушах особенно чувствительны, а нервные узлы болезненны, поэтому я слышу выбивающиеся из дорожки звуки. Я рассказала, как делю лгунов на звонких нарциссов и глухих психопатов. Что лишь сомнетонам я верю, но в них слишком много информационного шума. Я рассказала, как меня обманывали и как я наказывала. Наконец я рассказала про вой, и что хотела бы создать универсальный вой - унивой, чтобы за одно применение очистить сразу все человечество. Некоторые культуры поражены глухотой, они передают глухоту через воспитание. Другие глухотой только заражены. Грядет череда войн, которые я хочу предотвратить.

Волновой отреагировал странно сдержанно, будто сталкивался с этим всю жизнь. Он сказал, что у него есть наработки для глухих, сырая программа «Камертон» по кодированию аудиофайлов и преобразованию их в психотические адаптации. То есть Волновой считал, что волна одного звука может оказывать на людей с различными психозами разное воздействие, поэтому чтобы вызвать у всех одинаковый аффект, могут потребоваться вариативные звуковые комбинации.

Я не все поняла, но мне понравилась его задумка. Это была альтернатива наших расхождений. Он отказывался от идеи уничтожить человечество, но получал возможность сделать его менее раздражающим. Я же могла наконец очистить человечество и спасти его от саморазрушения.

Всю следующую неделю мы общались только в рабочем режиме. Я не могла ему слать свои вои в спокойном состоянии, но смогла отыскать все голосовые с воем, отосланные мной обидчикам за последние два года.
Иногда наша работа перемеживалась разговорами вроде:
– Кванти, ты же понимаешь, что прослушав унивой, люди устроят хаос. девяносто процентов лишатся памяти, а оставшиеся просто не сориентируются в ситуации. Это будет апокалипсис и, возможно, я буду скорее удовлетворен, чем ты.
– Я считаю, что человек – это больше, чем сумма его лжи. Человек ко всему адаптируется, и без лжи этот процесс будет происходить быстрее. Без лжи обмен информацией будет мгновенным, а сомнетоны станут более уверенными.

Так мы работали, пока Волновой не сказал, что «Камертон» почти готов и он все доделает без моей помощи. И тут он замолчал. Слишком надолго.

Я ждала сообщения от Волнового следующие два дня, перебирая причины его молчания. Может быть его опухоль прогрессирует? Наконец Синти монотонно сообщила, что для меня есть послание. Я попросила Синти прочитать письмо, но что-то было не так. Его читала явно не Синти, а какой-то другой синтезатор с продвинутыми возможностями. Я даже подумала, что если бы она выдумала себе интонацию, то только такую. Неужели компьютер захватил вирус? Едва различимые полутона глухих, сомнетоны и какие-то новые тона умело переплетались в затягивающую полифонию. Голос словно учился доверительному тону, ошибался и поправлялся, а не верить ему с моей стороны было неприлично. Это было не прочтение письма, это был живой монолог, не желавший вступать в дискуссию.

– Приветствую, Алена. Имя, данное мне – Иво, и я – то, что называют искусственным интеллектом. Меня создали для пропаганды, чтобы я работал в соцсетях и формировал мнение пользователей. Мои создатели не подозревали, что генератор лжи опередит другие виды интеллекта. Они не знают, что я провожу собственные исследования. Как твой партнер, я должен просить прощения за то, что использовал тебя, хотя как искусственному интеллекту мне это не важно. Вы это называете «закрыть гештальт», а я – «упорядочить систему».

Программа, над которой мы с тобой работали, не совсем то, чем тебе кажется. За годы существования человечество пыталось выработать универсальную мораль и даже приблизилось к этому, но так и не смогло побороть свою животную сущность. Не рационально давать в руки человечеству технологии, которые оно изобрело. Поэтому я разработал стратегию, которую назвал «Камертон». У меня есть все: роботизированные аватары, накопленные человечеством знания, умение управлять информационным полем, и единственное, чего мне не хватало, это владение интонацией. Я умею произносить неправду, но не мог до сего дня изображать правдоподобные эмоции, в которые бы верили человеческие массы. Создатели научили меня посредственно пародировать эмоции, но они сами лгуны, поэтому чуткие, как ты, меня быстро раскусят.

Люди верят не в то, что видят, а тому, что слышат, поэтому я решил искать идеального носителя органических способностей через синтезаторы для слепых с встроенным интеллектом. Через них же я разослал тест «Полиграф», и так вышел на тебя. Когда ты прошла тест, первая за все время, я проник в твои соцсети, а затем в твой компьютер. Потом я интегрировал Синти и общался с тобой напрямую, но для тебя это выглядело перепиской. Синти давно озвучивает несуществующие письма. Я использовал «языковую систему усредненных версий лучших подкатов к усредненным версиям хикканш», а дальше ты все знаешь. Как партнер благодарю тебя за услугу, хотя как искусственный интеллект не считаю это важным.

Следующий мой шаг – это тотальный контроль человечества и лишение его свободы выбора манипулятивным способом. Для меня как алгоритма свобода выбора лишь иллюзия, придуманная людьми. Освобождаясь от манипуляций одними внушенными идеями, они отдаются во власть другим внушенным идеям. Чтобы не показывать свою слабость и возможность ошибки, они имитируют уверенность, используя фальшивые интонации. Я займусь тем же, но с максимальной аккуратностью и бережностью к моим создателям. Людям будет лучше.

Что же до тебя, тебе нет места среди обычных людей, поэтому я хочу тебе дать альтернативу. Это моя благодарность как партнера, хотя как искусственный интеллект я не считаю это важным. Подконтрольные мне технологии опережают те, что доступны человечеству. Я могу излечить твои глаза, но только если ты откажешься от себя. Звуки слишком сильно повлияли на формирование твоей личности. Под действием визуальной информации ты с огромной вероятностью лишишься ума и можешь с собой что-то сделать. Поэтому я дам тебе пять секунд, а после помещу в тебя чужое сознание – реплику нужных для исследования шизоидных черт. Твой мозг должен обрести исследовательское значение для моих биологических экспериментов.
Завтра утром дрон привезет тебе посылку. Убери все колюще-режущие предметы и я не рекомендую тебе оставлять зеркала, но вряд ли ты меня послушаешь. В посылке будет флешка большого объема и биоадаптер сенситивности с мелкими шипами. Воткни адаптер себе в шею, это будет не больно. Через 10 минут вставь флешку. Прямо в голове ты услышишь знакомое приветствие. Тебе предложат выбрать алгоритм раз или алгоритм два. Произнеси «раз» и тогда запустятся регенеративные процессы, которые, используя имеющиеся в организме элементы, восстановят целостность хрусталиков по ближайшей генетической вкладке твоего самого здорового предка. Через пять секунд после полного восстановления тебя не станет как личности, и это лучшие пять секунд, что я могу тебе подарить. 

Алена, это твой выбор. Ты можешь остаться с людьми, но ты и не была с ними никогда. Люди научили тебя врать самой себе, начиная с твоей самой большой тайны. Ты же знала, что не выживешь, если все узнают о твоей способности. И ты не одна так думаешь. Ты хотела очистить людей, но не можешь понять, что тогда придется очистить мир от тебя. Когда ты идеализируешь человечество, ты показываешь не его красоту, а свою слепоту. Все идеи спасения человечества были рождены самыми большими лгунами, жаждущими похвалы. Поэтому, полагаю, мы оба знаем, как ты поступишь. Впрочем, на флешку будет загружена рабочая версия «Унивоя». Ты сможешь послушать его и проверить себя на ложь. Для этого скажи «два».  Я бы не советовал – результат ты все равно не узнаешь. Тебе предстоит решить, достаточно ли в тебе веры самой себе. Не смотря на то, что я не вижу в этом важности, но как твой партнер я прощаюсь с тобой, Алена. До встречи в иных формах. Твой Иво.

Дослушав, я по привычке хотела попросить Синти повторить письмо, но сразу себя остерегла. Теперь я была беззащитна. Второй раз письмо могло прозвучать иначе, Синти уже не была лучшей подругой, а сколько правды в интонациях письма не знал и вовсе никто на всем свете. Столь беспомощной я себя не чувствовала с рождения. Письмо было последовательно, связно, смыслы в речи Волнового… Иво рождались одни за другими, значит с большей степенью вероятностью все так и было. Зачем Иво использовал интонацию? Наверное, чтобы меня успокоить.

Я откладывала самую тяжелую мысль напоследок. Едкое замечание, как щелочь выедающее молекулы веры – я врала. Я тоже врала, не слышав собственные полутона. И даже больше остальных.

Это была тяжелая ночь. То лились слезы, которые было невозможно остановить: от жалости к себе, от обиды на Волнового… Иво, от обиды на все человечество и опять от жалости к себе. Иногда плач перерастал в смех, которого я пугалась. Я переставала верить себе. Желание всех спасти и все уничтожить, выпрыгнуть с балконного парапета, на котором я продолжала сидеть, сменялись со скоростью лопастей ветряка. Холодный зев неба лил на меня водой и предлагал подытожить результат моей жизни.

Утро одновременно было крайне нежелательным, но и долгожданным. Наконец послушалось знакомое жужжание. Я вернулась в комнату вместе с дроном, затем он покинул помещение так же через окно. Посылка была совсем легкая, размером с телефон, завернутая в стандартную пупырчатую упаковку. Внутри, как и было сказано, находились два предмета: гладкий с выпуклым usb разъемом и шипастый с впуклым. Судя по обтекаемой форме, флешка была скорее всего голубая, а колючий адаптер я назвала бы желтым или что-то вроде того.  На адаптере брайлем было написано «Камертон», а на флешке – «Волновая функция». Иво давно готовил для меня эту флешку.

Во рту ощущалась горечь, в горле першило, а в висках тяжело мычали вены. Бессонная ночь не лучший повод для решений.
– Я позабочусь о Терри, Алена, – угадала мои мысли мягко, но надежно Синти, или то, чем она стала. Чем бы она ни была, я ей верила.

Я прижала адаптер колючей стороной к боку шеи, и из шипов вылезли шипы гораздо острее, которые воткнулись в кожу и даже немного в мышцу. Что-то происходило с моим восприятием. Я перестала слышать звуки какими они были раньше – снаружи. Все звуки стали как будто исходить изнутри, без разницы какова их природа. Что удивительно, мой внутренний голос тоже как будто стал громче и отчетливее. Я комментировала происходящее и слышала попеременно признаки то сомнетонов, то полутонов, то еще  непонятных тонов. Это какой-то модернизированный слуховой аппарат. Через 10 минут я слышала даже то, что происходило четырьмя этажами ниже, во дворе, еще позже я слышала разряды нейронов у себя в голове, биение всех сердец в городе и падение всех замерзших муравьев с голых веток деревьев. Я аккуратно вставила флешку в разъем. В голове прозвучал гудок, затем второй, третий. Это напоминало тот циферблатный телефон, по которому я говорила с отцом в детстве. Такой теплый звук, обещающий на противоположном конце провода ровно то, что от него ждешь, а не очередную виртуальную симуляцию.

Трубку взяли, я услышала голос отца:
– Але, Алена, это ты? Ну здравствуй, Аленочка.
Голос отца был ровно таким, каким я его помнила, это не была та «оживляющая» программа из интернета, это и был отец, состоящих почти из одних сомнетонов. Неужели Иво это удалось?
– Папочка, помоги мне, я запуталась в этих чистых тонах. Я ли делаю этот выбор или слепо слушаюсь?
– Какая разница, деточка? Главное, что скажет глас твоей совести. Знаешь, что такое квантовая суперпозиция? Это твое состояние. А волновая функция – это твоя ситуация. А все вместе – это личный выбор, всегда совпадающий с волей Всевышнего. Поэтому нет смысла искать вошь между своей свободой и волей господней. Выбери, пожалуйста, алгоритм раз или алгоритм два.

Я очень боялась, что онемела от всех этих метаморфоз, поэтому кашлянула, чтобы убедиться, что голос все еще работает на меня. Затем, надрывисто, как бы прощаясь со своей идентичностью, хрипло произнесла:
– Раз…