Философия космологии. 7 Этюд. Критика релятивизма

Физический релятивизм рождается из движения, его естественные космологические составляющие – движение и пространство. Хотя исследовательское внимании требует поменять их местами, поскольку любой разговор о первом начинается со второго.
     История науки, тем не менее, демонстрирует прогрессирующую неприязнь к пространству, попытку его жесткого подчинения твердому миру либо энергетическим от него производным.
     С нашей точки зрения, в этом явлении сказался и несвободолюбивый мотив, что-то очень германское, тесноевропейское – без живущей себя ради природы, враждебной организующему, всё вокруг, человеку. Пространство в психологическом отношении есть дух свободы, которую можно заключить в условно-правовые домашние рамки или признать вселенской. Эта вторая свобода и формировала психологию англичан, где родилась классическая, давшая существование космологии физика, – как мы покажем, незаконно отодвинутая релятивизмом на второй исторический план.

     Тема относительного не может заключаться лишь в ней самой, критический подход требует не в меньшей мере говорить об абсолютном – неприятном и просто ненужном любому релятивисту, тем более что в тему включается метафизика, к которой релятивизм отношения не имеет (и не хочет), а Абсолют имеет прямое. Воздействовать, поэтому, на апологетов релятивизма с философских позиций – решительно невозможно; остается лишь предложить им отправиться в конец материала после отбива ~~~~~ , где показаны конкретные ошибки в выводе фактора Лоренца и, соответственно, релятивистского сложения скоростей.
     …
     В отличие от предыдущих текстов, в которых удавалось выделять знаками / … \ не всем нужные философские содержания, провести такие же процедуры в данном материале не получилось. Изложение, поэтому, характерно «чересполосицей» и междисциплинарными приемами описаний.
     …
     В чисто философских вопросах авторские высказывания будут иногда схематично-огрубленными, выступая, прежде всего, в подчинении оппонирующим релятивизму идеям, а в космологическом контексте – в правомерности построения тех или иных моделей.
     …
     По большей стилистической привязанности к физическому миру, мы чаще используем термин «метафизика», а не преобладающий сейчас – «онтология».
     …
     Применяются два типа кавычек:
“ … ” – для цитирования;
« … » – для условностей, контекстных смыслов и т.п.

     Распространенное высказывание о том, что физический релятивизм в рамках СТО, ОТО имеет очень неблизкую связь с философским релятивизмом нам не кажется верным – мировоззренческие предпосылки одни и те же, базирующиеся на отсутствии безусловного к исследуемому предметному кругу – отдельные в нем внутренние отношения, как правило, и не нуждаются в чем-то подобном, однако познание системной полноты без к ней пред-стоящего (мета-), по нашему мнению, невозможно.
     …
     Релятивизм (опуская античность, где можно найти корни чего угодно) появился в конце XIX века на очень благоприятном для себя психологическом фоне социального освобождения от клерикально-авторитарных идеологий, с формировавшим общие антидогматические настроения либерализмом, а в философии и естествознании – эмпиризмом, которому релятивистский культ «позиции наблюдения» идейно вполне соответствовал. Специально исторический аспект, разумеется, здесь не рассматривается, однако некоторые туда визиты понадобятся.
     …
     Физический релятивизм, кратко определяя, можно представить абсолютизацией относительности движения в совокупности с уже указанным методологическим акцентом на «позиции наблюдения». Сама по себе, такая позиция всегда присутствовала в эксперименте, но с очень понятным к ней отношением: корректности действий и степени надежности (достоверности) результатов, соответственно – обобщений; в любом случае «позиция наблюдения» – техническая подотчетная сторона опыта. А всякая попытка придать ей значение смыслообразующего посредника, фильтра между человеком и миром – прямой переход к их обособлению друг от друга с неизбежным признанием чего-то, экзистенциально, за пределами наших возможностей.
     Оказаться в таком положении релятивизм не хочет, поэтому выбирает эквилибристику: гносеологическую платформу – «мир как он есть», с одновременным, особенно в трудных для себя обстоятельствах, использованием о нем выводов в модусе «как мы его видим» – с не до конца ясным отношением к реальности.
     В известном утверждении “Всё течет, всё изменяется” акцент переносится на предикат; субъект – “Всё” – остается в тени, и абсолютизация движения – «течет…» – меняет местами сущностное и атрибутивное. Неизбежное следствие – искажение причинно-следственных связей, а в сочетании с культом «наблюдения» – произвольные интерпретации реальности. В контурном изображении, это и есть лицо релятивизма, и не только «физического». А его методологической характерностью вынужденно, затем традиционно, становится ослабленное внимания к своим дефинициям.
     Однако для выхода за формальные построения и оправдания места в физике, релятивизму крайне желательна наглядная связь с реальностью. Но вот попытки ее демонстрировать на «живых примерах» ведут к поражениям, а некоторые конкретные случаи наталкивают еще и на общие критические выводы.
     Стив Хокинг, “Краткая история времени”.
     “Если, например, забыть на время о вращении нашей планеты вокруг оси и о ее движении вокруг Солнца, то можно сказать, что земля покоится, а поезд несется на север … или же что поезд стоит на месте, а земля под ним убегает на юг”.
     Это сразу легко парировать: Земля не движется относительно поезда, для этого предметы в ближней и дальней перспективе двигались бы совершенно одинаково – по перпендикуляру к поезду, то есть с позиции наблюдения «окно поезда» – движется именно он, соответственно – нет никакой относительности.
     Взгляд из движущейся системы на внешний мир сразу стал неприятной проблемой для релятивизма, и следующий, полюбившийся массам, пример пытается с этим справиться: два поезда остановились на станции, окна смотрят вагон-в вагон; если один плавно тронулся, пассажир любого из них не может понять – какой, в действительности, поехал.
     А пассажир не в состоянии двигаться, смотреть не только напротив, но еще и вверх-вниз, использовать, например, зеркало для отражения деталей верхнего и нижнего фона?.. Вообще ничего не может?
     Тогда следует вывод: условия данного эксперимента не позволяют обнаружить разницу в движении поездов. Следовательно, надо искать более эффективную позицию, а не предлагать в качестве принципиального решения «относительность».
     Ощущая непреодолимую опасность внешнего мира с единым пространством и временем, физический релятивизм вынужден, и решает, с ним просто порвать. Разумеется, не прямым объявлением, а через независимость-автономность, выводимую из первого постулата СТО: “Все физические законы одинаково выполняются во всех системах, движущихся равномерно и прямолинейно” (далее: ИСО – инерциальные системы отсчета).
     …
     Что было раньше – замысел для релятивистской модели или просто обобщение постулата механики Галилея-Ньютона (насколько правомерное рассмотрим ниже), сказать мы не можем; не исключено, желающие узнают что-то из известных работ Б.Г. Кузнецова “Эйнштейн”, “От Галилея до Эйнштейна”.
     …
     Посмотрим на само содержание постулата.
     Довольно странная декларация: законы на то и законы, чтобы действовать одинаково; и даже частные законы действуют одинаково в определенных одинаковых средах или условиях.
     А что касается «независимости» систем, которая якобы вытекает из данного постулата, – она встречается подавляюще чаще «зависимостей» и не требует обнаружений, в которых только «зависимости» (отношения) и нуждаются, то есть физические реалии – не генетически, а именно как проявления – в большинстве своем взаимно независимы.
     Постулат выглядит просто бессодержательным.
     Однако смысл ему придается следующей экспликацией:
     так как в ИСО законы физики проявляют себя одинаково --– > (A1)системы равноправны --– > (A2)друг от друга независимы --– > (A3)автономны.
     …
     Необходимо дать важное пояснение.
     Релятивизм раскрывает свой постулат, правильнее – наполняет его содержанием, не аналитическим, а синтетическим методом. То есть не строго логически следующими из него смыслами, а правдоподобно вытекающими. Это естественный путь для новаторского концепта, но и очень опасный. В отличие от формально-логического дискурса на основе предельно ясной аксиоматики, синтетический метод создает цепочку более размытых смыслов с угрозой накопительных отклонений и выходом на далекие от реальности результаты. Пример перед глазами: Теория большого взрыва с произвольным смыслоупотреблением, о чем речь шла в Первом этюде.
     Таким образом, структурное расположение в представленных схемах не означает строго следственных отношений – почти во всех случаях там присутствует элемент домысливания; еще один минус – возникают двусмысленные пересечения. И критическая, отсюда, задача состоит в исследовании смысловой корректности отдельных переходов и конечных выводов.
     Нужно также отметить, что сам физический релятивизм мало озабочен чистотой своих смыслов, и вообще – недолюбливает внимательного на себя взгляда. Предлагаемая схематизация, поэтому, является авторским максимумом, который удалось извлечь и выстроить без помощи самих релятивистов.
     …
     Обратим внимание: позиция (A3) – автономность – претендует на усиление предыдущих – равноправия, независимости. И отнюдь не случайно: утвердить ИСО в таком качестве необходимо, чтобы объявить в них права на «свое время».
     Однако взаимная независимость ничего кроме не влияния (опять же – взаимного) не предполагает, но автономность понятийно гораздо шире. В релятивизме она возникает как бы естественно из многократно повторяемой «независимости» инерциальных систем; в методологическом плане «автономность» ИСО – результат риторический, или попросту – чистый вброс.
     Как идея, «собственное время» в ИСО тоже возникает из очень косвенных соображений и уже в совокупности со Вторым постулатом относительности, откуда следует невозможность арифметического сложения скоростей. То есть «собственное время» появляется как задача выйти из ограничений этого постулата, но ограничений – не очень естественного происхождения: релятивизм загоняет себя угол, а потом ищет оттуда выход. (Эффекты ускорения\замедления в смысле “время течет по-разному”, имеют, как показано в предыдущих этюдах совершенно другие причины).
     В продолжение экспликации первого постулата возникают позиции:
     (A4)в силу полного равноправия, конкретная величина (постоянной) скорости ИСО не имеет влияющего характера на внутренние отношения --– > (A5)без внешних влияний система не ощущает себя движущейся, то есть – внутреннее состояние такого движения не отличается от недвижения (покоя).
     Здесь снова надо включить внимание и обратить его на отсутствие определения движения; релятивисты его не дают. Совсем строго говоря, они абсолютизирует не относительность, а само движение, откуда относительность вытекает как движение относительно движения, а точки отсчета (начала координат ИСО) является лишь позиционированием второго движения к первому.
     У абсолютного – именно в смысле “всё течет, всё изменяется” – движения не может быть отрицающей его противоположности – покоя, недвижения как такового; и появляется еще одно неопределяемое – «покой» которого нет, без понимания – чего именно нет. А наличие относительного покоя в смысле «позиции наблюдения», как уже ясно, – вообще о другом.
     Релятивистские движение и покой антагонисты ньютоновской метафизики, где, в рамках строгих дефиниций, покой выступает центром концепта. Специально об этом – дальше, но уже здесь важно сказать: считать механику Ньютона (малых скоростей) своим частным случаем релятивизм не имеет права – именно из-за отсутствия сколько-нибудь общего в тех и других теоретических основаниях. Это, конечно, не опровержение релятивизма, но существенный пункт в теме его научного места.
     Развивая свою идеологию, релятивисты чувствуют ее подвешенность на одном движении, по сути – потерю физического мира, и формируют агломерат в следующем виде:
     так как покой сам по себе относителен, безотносительная позиция наблюдения (ее нельзя зафиксировать) не существует --– > (A6)не существует безотносительной точки в пространстве --– > (A7)пространство и движение неустранимо связаны; --– > (A8)объективного, как такового, пространства не существует.
     И позиция (A7) становится главным идейным результатом физического релятивизма.
     …
     Начать критику надо с уточнения Первого постулата: законы действуют не в системах – в системах они измеряются; законы действуют во Вселенной (или на мегакосмических территориях).
     Релятивисты согласятся, но… «в системах они ведь тоже действуют».
     Нет, не «тоже».
     Просто – в Космосе.
     Проиллюстрируем ситуацию на очень простом примере.
     Wiki: “Молекулярная подвижность – способность молекул перемещаться в пространстве под влиянием теплового движения или внешних воздействий. Это явление характерно для разных систем…”.
     Однако “под влиянием” не означает принадлежность подвижности молекул температуре или внешнему воздействию – это принадлежность другого (более глубокого) уровня. Да, сильно опустив температуру, можно остановить подвижность, но потенция – свойство – от этого не исчезнет.
     Релятивизм, как мы хотим показать, осуществляет незаконную передачу мироустроительных компетенций: законы физики действуют не в системах, но эти последние являются фрагментами среды, где действуют законы; и фрагменты – совсем не равнозначные целому.
     Движение релятивизма, в связи с этим, требует уточнений в следующей естественной постановке –  Дилемма:
     эти равномерно и прямолинейно движущиеся системы
     (1) движутся вместе с содержащимся в них пространством?
     (2) или просто движется некая «платформа» с параллельным переносом своего содержимого, но внутреннее (между ее элементами) пространство никуда не перемещается?..
     Выбрав второй ответ, надо признать внепредметное пространство объективно существующим и любое движение – перемещением в нем, но это ньютоновская модель с относительностью лишь в чисто наблюдательном смысле – не сущностном (например: «вид кошки сзади»).
     А выбор первого ответа сразу ставит вопрос: пространство, которое двинулось в системе, – его из общего «кусочно изъяли»?.. Ну, на любимом сюжете:
     когда поезд стоял, пространство в нем было уже обособленным – «вырезанным» из прочего?
     если «да», то чем? если «нет», что случилось, когда вагон тронулся?.. да, потащил за собой часть воздуха, однако воздух не пространство, а такая же предметная принадлежность вагона, как прочие; так каким же образом вагон «потащил» пространство?
     И ответ не обязывает понимать пространство в объективном априорном к остальному качестве, можно и в релятивистском – неотделимом от движения и, пусть, с субстантно-текущем в нем «своем времени».
     Релятивистская схема, закрепляя за любой ИСО автономность (или подразумевая под «независимостью»), качественно ее переводит в универсальность – вселенскость, передавая, следовательно, и атрибуты – пространство и время (его мы пока не касаемся).
     На вопрос о вагоне, таким образом, ответ требуется дать именно в первом смысле; и вообще – любой изолированный от внешних воздействий объем при релятивистском движении оказывается экстрагирующим (изымающим) ограниченную его контуром часть пространства, без чего невозможно «своё» пространство-время.
     Однако релятивизм, не исследуя свои основания (первичности), игнорирует указанную Дилемму, хотя металогически – как предпосылочная часть теории – она лежит на поверхности.
     Значит ли это, что (1)-движение Дилеммы нельзя исследовать?
     Можно (и математически затем моделировать).
     Но предварительно объяснив – что представляет собой физическое изъятие «куска» пространства.
     И совсем непонятно, каким образом релятивистское многообразие относительных – не связанных сколько-нибудь жестко – кусочно-пространственных движений может дать общее космологическое описание; «не связанных» – центр высказывания – а если связанных, то чем?.. если отброшено первичное, ко всему остальному, пространство.
     …
     Отношение физического релятивизма к пространству – очередная попытка его подчинения или изгнания, однако пространство, в том или ином к нему отношении, продолжает оставаться в статусе базовой категории бытия.
     Это очень хорошо показано в известной монографии “Пространство: новейшая онтология” (В.В. Афанасьева и др., 2013). Работа охватывает весь исторический план представлений о пространстве, а также важна сочетанием физиков и философов в авторском коллективе, в частности, первый автор по базовому образованию и кандидатской степени – физик.
     Кроме собственных оригинальных оценок и описаний в материалах монографии очень хорошо представлен типический, на настоящее время взгляд:
     “… классическая онтология пространства И. Ньютона, в которой пространство объявлялось абсолютным, объективно существующим, пустым, трехмерным, прямоугольным, непрерывным, однородным и изотропным, не связанным со временем и материей. Эта онтология верифицирована только теоретически, поскольку эмпирическая ее верификация недостижима из-за невозможности чувственного познания пространства с подобными свойствами. Второй фундаментальной онтологией стала неклассическая модель пространства Эйнштейна, построенная в рамках теории относительности и ее приложений, теоретически и эмпирически верифицированная для макромира. Пространство Эйнштейна объективно существует, относительно, связано со временем и материей, его свойства динамически зависят от свойств помещенных в него материальных объектов, и наоборот; пространство-время четырехмерно, структурировано, всюду полно, возникает вместе с материей, криволинейно, непрерывно; его геометрия не фиксирована, эволюционирует во времени в соответствии с фундаментальными физическими законами. Третья значимая онтология пространства – неклассическая квантово-механическая онтология пространства в микромире, до сих пор являющаяся неполной. Пространство в ней недостаточно определено…“.
     Третьей онтологии мы не будем касаться по понятному смыслу последнего предложения, а начнем с пространства Ньютона, и прежде всего – как самоценного, полагаемого нами онтологически истинным.
     С предварительными к процитированному уточнениями.
     Кривизна пространства Эйнштейна (ОТО – Общей теории относительности) конструируется в локально-декартовом ортонормальном пространстве, том самом – обусловленном пространством Ньютона; и говорить о «кривизне» возможно лишь «внутри» этого пространства (как, например, представление о кривой линии формируется лишь на представлении о прямой); а кратчайшее расстояние в пространстве ОТО – это локально-выстроенная декартова там «дорожка». Попросту говоря, указанная в цитате «вторая онтология» возникает только внутри «первой». Само по себе это не снижает ее значимости и претензий на правдоподобие, однако важно в понимании физических и мета– первичностей.
     …
     А зачем вообще «естественникам» этот разговор о первичностях?..
     На уровне физики, мы скоро ответим вполне исчерпывающим примером.
     На уровне метафизики ньютоновский концепт, как основание физики, прекрасно показан в глубоком исследовании В.Я. Перминова «Об априорности классической механики». (Вопросы философии, 12, 2014), и только что приведенная «помещенность» онтологии ОТО в онтологию Ньютона там прекрасно разобрана.
     Первый постулат СТО – неотличимости ИСО по действию в них физических законов – распространяет на всю физику постулат Галилея-Ньютона, говорящий о том же, но только относительно законов механики.
     Необходимо на него внимательнее взглянуть для понимания смысла, который не был достаточно проявлен самими классиками, формулировавшими его в форме инерционного движения.
     Онтология Ньютона дает определение пространству, включающее однородность и изотропность, откуда вытекает сохранение отношений при параллельном переносе совокупности элементов механической системы и справедливо следует, что никакими, отдельными из них, перенос нельзя обнаружить.
     И в обратную сторону: такая инвариантность механической системы требует существования именно ньютоновского пространства, так как в случае его не гомогенности, не изотропии или зависимости от эпизодических обстоятельств параллельный перенос ничего не гарантирует.
     Данная жесткая взаимосвязанность – известный факт ньютоновской механики, однако с нашей точки зрения, здесь неправильно ставить точку. Симметрия «пространственного переноса» относится не к самому «переносу», но к собственно-пространственному свойству: физические законы одинаково действуют во всех точках пространства, а параллельный перенос лишь констатирует этот факт, не добавляя сущностного содержания. Однако перенос в форме (пере)движения создает иллюзию свойства самого движения, и возникает ложное впечатление специального физического качества. То же самое касается законов физики вообще: при сохраняющем все внутренние отношения(!) параллельном переносе объекта в другую точку пространства никакие изменения произойти не могут – однако это свойство «равенства» всех точек пространства, а не движущихся, определенным образом, систем.
     Возможно, данный аспект ушел из внимания классиков, так как движение, и особенно в астрономии, стало ведущей темой XVII-XVIII веков, в связи с чем было очень важно выделить инерционный характер движения тел и сложение скоростей при «движении в движении» (равномерном и прямолинейном).
     Последнее является не чем-то сущностным, а всего лишь непосредственным объединением процессов, и по этому поводу целесообразно рассмотреть «живой случай», служащий контрпримером релятивистской конструкции сумм скоростей.
     (Предварительно отсекаем попытку релятивистов поставить на теоретическом пути технические препятствия, как они делают, например, в «парадоксе близнецов»).
     Итак: мы наблюдаем два удаляющихся по перпендикуляру от нас поезда, движущихся рядом по параллельным путям с одинаковой постоянной скоростью V (равномерно и прямолинейно). Машинист левого состава одним делением рукояти увеличивает скорость на dV. Мы фиксируем новую скорость = V + dV, и релятивисты против этого возразить не могут – всё происходит в системе нас-наблюдателей. Из-за малого dV, человек в правом составе легко выровняет свое положение к вагону напротив двигаясь по коридору (равномерно и прямолинейно) со скоростью… dV? Нет, релятивистски «движение в движении» утверждает, что непосредственное сложение скоростей, пригодное для малых их величин, дает лишь приближение. А «на самом деле» в любом ИСО-вагоне течет свое время t` и человек, относительно вагона, чтобы выровняться с составом напротив, должен двигаться с некоторым превышением dV {совокупная релятивистская скорость выражается формулой (V + dV)\(1 + V*dV\C^2), со знаменателем большим единицы}. Это вместо V + dV и того факта, что левый состав добавил dV к своей скорости в том числе и относительно правого состава, и человек, внутри, относительно него пошел с той же dV скоростью: событийно результаты движений слева и справа неотличимы.
Может быть, хватит говорить о парадоксах Специальной теории относительности, и пора говорить об ошибках?..
     * Пройти мимо «близнецов», не вставив собственный пятачок, все же нельзя.
     Но сначала о состоянии дел: парадокс не разрешен, и по беспочвенности релятивизма разрешен быть не может. Сами релятивисты заявляют, что с ним все в порядке, но «порядок» встречается разный. В большинстве высказываний – улетевший станет моложе оставшегося. Но есть мнения, что возраст будет одинаковым. А разумней всего к проблеме подошел Хокинг: с ростом скорости нарастает и масса, сильно разогнать космолет все равно дров не хватит, так что и нечего про близнецов заморачиваться. Разумно. Но вот что все стороны не замечают: система при больших скоростях в направлении движения ощутимо сжимается, и если не послушаться Хокинга, «братишка», в любом по возрасту случае, вернется примятым, и даже совсем покореженным, оттого что сидел то прямо, то боком; а если еще спал к движению наискосок... *
     …
     Подведем промежуточный итог, касающийся металогики физического релятивизма – опорных содержаний для построения теории.
     Физический релятивизм абсолютизирует не относительность, а само движение, откуда относительность вытекает простым следствием.
     Первый постулат СТО релятивизм трактует вкупе с присвоением инерциальной системе собственного пространства, с полнотой физических законов и пространственных свойств: каждой ИСО придается состояние Вселенной – не равноправие, а именно состояние.
     Такое пространство (плюс время) ставится в непосредственную зависимость от скорости движения системы.
     Космологическая картина, следовательно, должна составляться многообразием таких разноскоростных фрагментов.
     Движение выступает неопределяемым (избегаемым) понятием, покой – как недвижение – автоматически выступает в таком же качестве.
     Первичность движения ко всему остальному чисто декларативна, ни на чем не основана (высшего развития эта первичность получит в работах А. Бергсона и будет подробно рассмотрена).

     (Предупреждение о чересполосице было).
     Данными последних месяцев телескоп «Джеймс Уэбб» все-таки привел к осознанию кризиса (если не краха) действующей космологической парадигмы, и в преддверии чего-то совсем неизвестного нового, важно знать не только «старые грабли», но и интеллектуальные минусы, толкающие на них наступать.
     А опасность кроется в том, что физика XX века, особенно – космология, устранилась от исторического фонда человеческой мысли, ее культуры и ее глубин. На наш взгляд, без попыток устранить этот разрыв, космология последует китайскому лозунгу «пусть расцветают все цветы», но с крайним преобладанием сорняков.
     Математика и теоретическая физика очень тяжелые науки, где не спасает эксперимент – нужно всё делать «из головы», а часто хочется больше, чем она может. Тут огромные психо-физические затраты, и добавлять к ним серьезное что-то еще, к тому же по способу мышления совсем неродное, подавляющему большинству представляется абсурдной задачей. Вместе с этим жизнь в передовом, сравнительно с прошлым, историческом времени и в авангардной науке, создает ощущение превосходства над прошлым в любых направлениях, формируя ощущение чего-то, за исторической спиной, вроде «начальных классов». По научным рубежам современного и того времени оно, безусловно, так, но не так в том, что касается качества человеческого материала.
     Чисто физиологически умственная сила человеческого вида постоянна во времени, во всяком случае – столетия тут ничего не значат. А основополагающие темы мироустройства требуют только оригинальных решений, там нет традиционного движения мысли от менее к более сложному с опорою на предшественников, там можно лишь познакомиться с прежними мнениями и стать эпигоном или предпринять собственный мозговой штурм.
     Другая причина – образование.
     Философское образование.
     Которого у современных естественников (в массе) нет вообще, но было в больших и культурных объемах двести и далее лет назад. В Кембридже у Ньютона не менее трети времени занимала философия, причем не в поверхностной сжатой подаче обязательных курсов, когда «сдал и забыл»: философия во всех западноевропейских университетах была совершенно живой наукой с дискуссией, как нормой, с продуманными собственными позициями студентов. И интеллектуалы такую философскую вооруженность не только не считали пустяком, но и сами естественные науки до XIX века именовались философией (иногда с добавлением – «натуральная» или «натур»).
     Попробуем в этом контексте поставить рядом разделенных двумя веками Исаака Ньютона и Анри Пуанкаре.
     Пуанкаре – выдающийся математик, но также – с результатами в небесной механике, физике (прежде всего, математическом аппарате СТО), и кроме того, в любом справочнике указано – «философ».
     Действительно, он выпустил несколько работ по философии точных наук, где называл свою позицию «оппортунизмом» (от первоначального греческого – «удобство»), известную более как научный конвенционализм.
     Далее имеет смысл привести краткую выдержку из Wiki: “… считал, что основные принципы любой научной теории не являются ни априорными умозрительными истинами, ни идеализированным отражением объективной реальности. Они, по его мнению, суть условные соглашения, единственным абсолютным условием которых является непротиворечивость. Выбор тех или иных научных принципов из множества возможных, вообще говоря, произволен, однако реально ученый руководствуется, с одной стороны, желанием максимальной простоты теории, с другой – необходимостью ее успешного практического использования”.
     Незамысловато.
     Как и многословные тексты Пуанкаре, предназначенные эту «концепцию» обосновать, но оставляющие лишь впечатление тавтологий. А непризнание научных принципов “идеализированными” – то есть формализованными, теоретически оформленными – “отражениями объективной реальности” толкает подумать о черном юморе. Заслуживает внимания и полный отказ от “априорных умозрительных истин”, особенно в свете любви Пуанкаре к философу Бергсону, у которого интуиция занимает серьезную часть написанного.
     «Философия» Пуанкаре требует, конечно, кавычек, так как ни содержательно, ни по характеру изложения к науке с таким названием отношения не имеет; и по понятной причине – отсутствию сколько-нибудь серьезных по философии знаний, соответственно, полному непониманию – на каком уровне он в этой области мыслит.
     Исаак Ньютон, напротив, прекрасно знал философию – от элеатов и до начала XVIII века. А следовательно, с молодых лет получал еще и несвойственную точным наукам, многонюансную культуру мышления, в чем огромную роль играла и теология.
     Свою общенаучную позицию он декларировал как исследование только через эксперимент, считал опасной чисто умозрительною гипотезу, был сторонником крайней минимальности априорного, относя к нему лишь пространство и время – равномерные, непрерывные, независимые от материальных тел. (По мнению некоторых историков, ньютоновское отношение к умозрительным гипотезам правильнее характеризовать менее жестко: настороженным, сдержанным).
     О времени Ньютон сказал мало; можно предположить, оно интересовало его преимущественно в подчиненном к движению значении – необходимой его в количественном отражении компонентой. Вполне вероятно, что «генетически» первичными в исследовательской психологии Ньютона были Пространство и Движение, а логико-онтологически априорность приобрели Пространство и Время.
     Может возникнуть неверная мысль, что этот выбор Ньютона – естественный результат наивных представлений того времени (и в духе Пуанкаре – «удобней и проще»). Напротив, Ньютон резко отступал от царивших тогда декартовых взглядов, где Вселенная утверждалась заполненной материей, не допуская пустот. Активным противником абсолютного пространства был и Лейбниц; его пространство не имело самостоятельного существования (как и время), являясь перцептуальным феноменом расположенных в некотором порядке тел. И даже на этапе уже высокого научного авторитета Ньютона, его внепредметное пространство много критиковали именно с предметно-расстановочной позиции. Взгляд Лейбница на пространство воспринял и Кант, однако с очень важным уточнением: расстановка «вещей» в пространстве невозможна без представления некоторых «промежутков-пустот» между ними. (Справедливости ради: на неизбежность пустот между материальными элементами указывал еще Галилей). Таким образом, Кант в духе своей философии, пусть не в прямой форме, но признает пространственность необходимым содержанием сознания – необходимой «наличностью» для координации с внешним миром. А выходя из кантианства и вступая уже в гносеологию органического единства человека и мироустройства – «мир имманентен человеческому сознанию», можно (обратным ходом) принимать внепредметное пространство необходимым внешним к предметному миру условием (во всяком случае, шагом в признании, как таковых, пустот).
     Теперь можно выполнить обещание – ответить на вопрос: какую роль «первичности» могут сыграть в развитии физики.
     А отвечает на него Закон всемирного тяготения Ньютона, опирающийся на «пустоту» как характеризующее пространство качество. Мог ли великий Лейбниц при своем понимании пространства установить этот закон?
     Ответим его же словами: “Тело естественным образом не может быть приведено в движение иначе, чем посредством другого тела, прикасающегося к нему и таким образом побуждающего его к движению… Всякое другое воздействие на тела должно быть рассматриваемо или как чудо, или как чистое воображение”. А в другом месте в адрес действия тел на расстоянии Лейбниц уже эмоционально срывается: “нелепость вроде оккультных качеств схоластиков, которые теперь снова преподносятся нам под благовидным названием сил, но которые ведут нас обратно в царство тьмы”.
     Натурфилософская суть ньютоновского пространства, открыв путь “действию на расстоянии”, сыграла, таким образом, центральную роль в становлении небесной механики и продолжает оставаться основой космологических концептов.
     Многих коллег Ньютона, особенно следующих поколений, раздражала богоприсутственность в его натуральной философии, давшая повод указывать на теологическую причину абсолютизации пространства. С нашей точки зрения, это неверно: у Ньютона единый метафизический и теологический дискурс, что лишь усиливает позицию априорной внепредметности пространства. Бог Ньютона не просто творит пространство как «место» для мирового действия, а творит и для собственного существования (как и время): “Он вездесущ не только виртуально, но и субстанциально, ибо активная сила не может существовать без субстанции”, а субстанция (по Ньютону) не может быть не в пространстве, то есть и божественная субстанция в нем нуждается.
     Любопытный и очень немаловажный факт: как сообщает Стэнфордская энциклопедия, известный ученый XVII века Генри Мор, установил двадцать сходных атрибутов ньютоновского пространства и Бога, что является сильным свидетельством в пользу главной позиции пространства в априорных содержаниях мировосприятия.
     Принцип первичности творения пространства – в отношение прочего характера мироустройства, получил продолжение в XX веке в идеал-реализме Н.О. Лосского. Основой строения мира, согласно его теории (в очень схематичном здесь изложении), является монадная структура, но радикально отличающаяся, от лейбницевской, контактной открытостью и определенным самочувствием – самоощущением монад-деятелей: от смутного, на нижних уровнях, до развитого самосознания; атрибутом монад каждого уровня является внешний «интерес» (или «анти» – ненужность), без чего невозможно взаимодействие внутри уровней и переход на ближайший. Лосский вообще считал, что умственно-психические качества нельзя относить исключительно к высокоразвитым органическим формам, и нужно допускать определенную психоидность даже у кристалла. Данным строением Лосский вводит в реальность категорию «живых отношений» в очень широком смысле. Однако такое присутствие – и именно поведенческий модус – не может быть вне механики, так как контакты требуют сближений, а «анти» – отталкиваний, следовательно – требуют пространственности. Которую, если не предполагать божественное творение, могут создавать только сами монады-деятели, и раз контактную – пространственность качественно единосущную, естественным следствием – однородную и изотропную. И Лосскому очень не нравилась искривленность ОТО – она лишала его «принцип взаимодействия» реального начала: меньшее просто скатывается к большему, исключая многообразие и оригинальность, содержащую в себе выбор сближения или отталкивания; в «стартовом» отношении исключался и сам деятельный импульс. Всё это побудило философа обратиться с изложением своего концепта в письме к Эйнштейну, которому «модель» не понравилась. В сохранившемся, но не отосланном письме, он указал на неприятие самой идеи анимизма материального мира и разговор не продолжил.
     В модели Лосского ощущается некоторая сказочность… но правильнее сразу добавить – «на первый взгляд». Действительно, чем эти микро-инфлатонные процессы отличаются от того «мега», который лежит в основе всей современной космологии?
     // И пора дать справку о Николае Онуфриевиче Лосском (1870-1965): закончил с дипломом 1-й степени естественное отделение физико-математического факультета СПбУ; с 1894 года начал посещать лекции и на историко-филологическом факультете, который также закончил с дипломом 1-й степени в 1898 году; в школьные годы успел неплохо познакомиться с марксизмом, был исключен из старшего класса за атеизм; во второй половине жизни – религиозный философ (что не мешало работам в классическом философском ключе). Плюс к сказанному, перевод Лосского на русский язык “Критики чистого разума” Канта несколько десятилетий был самым принятым.
     Многие физики последних поколений прошли такую интеллектуальную подготовку и режим умственной тренированности? \\
     …
     Возвращаясь к пространству Ньютона.
     “Математические начала натуральной философии”:
     “… время и пространство составляют как бы вместилища самих себя и всего существующего. Во времени всё располагается в смысле порядка последовательности, в пространстве – в смысле порядка положения. По самой своей сущности они суть места, приписывать же первичным местам движения нелепо. Вот эти-то места и суть места абсолютные, и только перемещения из этих мест составляют абсолютные движения».
     Добавим сюда комментарий Стэнфордской энциклопедии: “Единственные неподвижные места – это все те, которые остаются в фиксированных положениях друг относительно друга от бесконечности до бесконечности, и поскольку они всегда остаются неподвижными, они составляют то, что Ньютон называет неподвижным абсолютным пространством”.
     Таким образом, в качестве фундаментальной необходимости («аподиктически» – не может быть иначе) Ньютон выводит «Место» и решает, тем самым, вопрос об «абсолютном положении» противоположно утверждению Хокинга: «Законы движения Ньютона покончили с абсолютным положением в пространстве».
     К такому фундаментальному качеству «Места» приходят и авторы монографии “Пространство: новейшая онтология”.
     Опираясь на метод эйдетической вариации феноменологии Гуссерля и анализируя все контексты научного и культурного присутствия понятия «пространство», авторы убедительно показывают, что его первичным смысловым слоем является «Место».
     (Эйдетические вариации – умозрительный анализ образа реального или идеального объекта, в процессе чего снимаются (отбрасываются) «смысловые слои» с сохранением, тем не менее, объекта самим собой; то есть – до первичного смыслового слоя, который снимается лишь с разрушением самого объекта).
     «Покой», таким образом, обретает свое естественное топологическое содержание – «Место», что не есть состояние неподвижности предмета в пространстве, но свойство самого пространства – основа его строения и условие предметных перемещений, то есть движения как смены мест или местоположений.
     Опять Ньютон: “Положение … само по себе не есть место, а принадлежащее месту свойство”. Но не требует никаких доказательств: свойством предоставлять «положение» предмету обладает лишь пустота. Таким образом, «Пустота» возникает физически необходимой стороной «Места» – пристанищем и условием объектов материального мира. Отсюда, и для дальнейшего, возникает понятийный контекст: пространство – «где», пустота – «что».
     В.В. Афанасьева и ее коллеги не фиксируют внимания на смысловом строении – «Место» <=> «Покой» <=>  «Пустота», однако, подробно характеризуя пространственную основу-необходимость не только всех сфер материально-вещественного мира, но и гуманитарно-дескриптивных сфер, признают за пространством гносеологическую supra-категорию, следовательно, начало всех рефлексий и умозрительных интуиций – основу отношения человека и мира. Однако во всех случаях, в менее или совсем явном виде, фигурирует именно пространство Ньютона.
     Может ли такая тотальность быть лишь идеальной врожденной формой сознания – не имеющей внешней реальной природы?.. Философии субъективистского наклонения отвечают – может, что и позволяет человечеству вполне эффективно «вписываться» в определенную «часть» мироустройства. И хотя критических укусов такой позиции достаточно, уничтожить, как таковую, ее нельзя. У субъективизма, как ни странно, более твердая под ногами почва, чем у объективно-познающих систем – «мир как он есть», где, в строгом смысле, не до конца понятен и субъект, и предикат; субъективизм же опирается на одинаково и врожденно кажущийся мир.
     С «одинаково и врожденно» никто не спорит, только вместо «кажущегося» предлагается признать “умозрительные априорные содержания” каналами связи с внешним миром – по степени проникновения ничем не ограниченными; уместно сравнить с идущими к большой воде нитями – с одной и той же у всего вместе природой.
     Вопрос абсолютного пространства переходит, таким образом, в гносеологическую плоскость – единой и умозрительной, и природной базы, утверждая единство мира и человека, а интуитивный фактор обретает законные исследовательские права.
     Однако релятивизм – дитя простых наблюдений – ограничил себя рамками традиционного чувственного восприятия, и предметный мир оказался замкнутым на себя.
     Относительность – своего рода исторический протестный и освободительный акт. Но утверждавшийся на основе антикультуры и нигилизма – освободивший человека от самого человека. И недалеко от этого отошедший, знаменитая фраза Резерфорда – “Есть наука – физика, остальное – собирание марок” звучит до сих пор.
     Оказавшись замкнутым на себя, физический релятивизм и не мог создать другого мироустроения, кроме синкретичного в крайней степени. (В.В. Афанасьева и др.): “Пространство Эйнштейна … связано со временем и материей, его свойства динамически зависят от свойств помещенных в него материальных объектов, и наоборот; пространство-время … возникает вместе с материей … его геометрия не фиксирована, эволюционирует во времени”.
     …
     Релятивизм держится на плаву благодаря классическому «спасательному кругу», что убедительно показано в уже упомянутой работе В.Я. Перминова, характеризующей неуходяще-фундаментальную роль ньютоновской модели с ее априорным абсолютным пространством.
     “… в системе физических теорий она играет ту же роль, которую играют арифметика и геометрия в математике: она является неразрушимым и генетически необходимым основанием для всякого другого физического знания” … “никакая новая физическая теория не может устранить механику, ибо она представляет собой интуитивно фундаментальную и базовую часть физики. Физика нуждается в механике как в основополагающей теории, эксплицирующей априорное содержание представлений о движении. Даже если бы теория относительности была столь же простой и удобной для расчетов, как и механика, она не устранила бы механику, поскольку сама она не содержит системы априорных представлений, связывающих физику с опытом”.
     Чрезвычайно значимый, и именно доказательный, результат работы В.Я. Перминова состоит в онтологическом приоритете ньютоновской механики – “генетически необходимым основанием для всякого другого физического знания”. И именно как генетическое – не только не может уйти в прошлое, но и не может быть «частным случаем». Это второй аргумент против нелепо укоренившегося мнения о ньютоновской кинематике как частном случае СТО.
     И еще не менее важное из работы В.Я. Перминова: СТО “не содержит системы априорных представлений, связывающих физику с опытом”, попросту говоря – не органична как присущая субъекту и объекту ВМЕСТЕ. Вот почему – а мы с этого начинали – бесполезно искать для этой теории «живые примеры».
     Добавим еще один важный выпадающий из внимания пункт: материально-вещественная предметность и в чувственном, и в умозрительном опыте не дается как таковая – но обязательно с уже выделенностью предмета из среды: на умозрительном плане среде придается абсолютно индифферентное, следовательно – пусто-окаймляющее содержание; а чувственность всегда дифференцированно-опознавательна как обнаружение «некой» из спектра конкретных единиц, что требует ощущения отделённости – пусть в очень малой степени, но ощущения пустоты «между» единицами. Возникают, таким образом, основания признавать, что на чувственном уровне пустота обнаруживается как     фактическое в материальную природу проникновение. Это обстоятельство, хотя и не в качестве теоретического положения, фигурирует у Галилея, Декарта, Канта. А ранее всего, хотя в смутном содержании, у отрицавшего возможность пустоты Аристотеля, вводившего физическую категорию Место, которым предмет определяется по отношению к другим – его окружающим. Место не часть предмета, а то, что его охватывает; “обладает величиной, но не телесностью”.
     Во всем этом, отдельно и вместе, аподиктически заявляет себя пустота.
     …
     Научная диверсификация – естественный и необходимый процесс, но, концентрируя силы в узких профилях, формирующая опасную разобщенность: сильный, однако узкоспециализированный интеллект, может оступаться даже при маленьком шаге в сторону. Современный ученый часто не знает, что делается в соседней не связанной непосредственно с ним науке; это не страшно, если и нет нужды в дополнительных к своим целям средствах, но опасно при построении междисциплинарных конструкций, а тем более – вопросов мироустройства.
     Именно в то время, когда А. Пуанкаре писал свою наивную философию науки, Н.О. Лосский готовил фундаментальный труд “Обоснование интуитивизма”, где проблема априорных содержаний сознания решалась на самом глубоком уровне в значении человеческого космо-существования.
     Являясь, по мнению Н.А. Бердяева, крайне важным событием мировой философии, в том числе – методологии научного знания, работа Лосского реального влияния в этом, однако, не оказала.
     Причины две: (1) уже указанная разобщенность научных территорий; (2) неподготовленность представителей точных наук вообще к такой проблематике.
     Важно, в связи с этим, привести слова Н.А. Бердяева из его работы “Философия свободы” (1911) (главы III, IV: “Гносеологическая проблема”, “Об онтологической гносеологии”); и начиная с характеристики фактического состоянии гносеологии (которое, с укреплением релятивизма, только ухудшилось).
     “Вся европейская философия в последних своих результатах страдает болезнью антиреализма, разобщенностью с бытием. Критическая и эмпирическая философия во всех своих формах одинаково неспособна уловить бытие.  …  мышление устремлялось к бытию, а погрузилось лишь в свои собственные состояния, знание обращалось к живому, а находило мертвое, опосредственное. Отвлеченный рационализм в самой постановке проблемы знания породил эту оторванность от бытия. … Весь путь блужданий по пустыням отвлеченного мышления уже пройден европейской философией и дал свои горькие плоды. … Лосский враждует со всей современной философией, противоборствует основной ее тенденции … задается целью показать в своей гносеологии, что сама действительность присутствует в знании, что бытие всегда имманентно знанию. И это поистине революционная точка зрения, знаменующая собой переворот в теории знания, так как большая дорога в развитии теории знания вела до сих пор к все большему и большему разобщению между субъектом и объектом и полному отрицанию возможности овладеть бытием, добиться присутствия в знании самой действительности. Очень важно установить, что для Лосского в знании дано не адекватное отражение, верная копия действительности, а сама действительность. Познание есть непосредственная жизнь самого бытия – вот что утверждает Лосский”. (Что “познание есть непосредственная жизнь самого бытия” примерно в то же время сказал Анри Бергсон, но в очень сумбурном изложении).
     Далее (из Бердяева) о сути и функции априорных содержаний сознания: “Онтологическая гносеология исходит из того, что нам нечто дано до всякой рациональной рефлексии, до самопогружения и объективирования, до самого разделения на субъект и объект. Есть первичное, нерационализированное сознание, в котором даны живые связи с бытием, дано первоощущение бытия. … Пространство, время, все категории познания, все законы логики суть свойства самого бытия, а не субъекта, не мышления, как думает большая часть гносеологических направлений. Пространственность, временность, материальность, железная закономерность и ограниченность законами логики всего мира, являющегося нам в «опыте», вовсе не есть результат насилия, которое субъект производит над бытием, навязывая ему «свои» категории, это – состояние, в котором находится само бытие”.
     Последнее утверждение, поднимая законы познания на уровень атрибутов мироустройства, выводит их из только видового человеческого качества.
      Бердяев, одинаково с Лосским, не принимает оторванность от реальности “априорного идеального выступающего начальным средством мировосприятия”. С этой позиции следует делать вывод, хотя о внематериальном, но природно-реальном качестве пространства; и разумеется, данное качество, в силу его первичной положенности, не может иметь ограничений в виде количества.
     Более того, позиция, согласно которой – “все категории познания, все законы логики суть свойства самого бытия, а не субъекта, не мышления”, требует и расширенного представления о как таковой реальности. Попытку в этом направлении, из известного нам, сделал ученик Лосского Дмитрий Васильевич Болдырев (участник Белого движения, погибший в 34 года в большевистской тюрьме). Ему принадлежат следующие максимы:
     Знание – свойство самого мироздания
     Вторичность знаний к бытию – кажущаяся, так как отражение чего-либо внешнего есть непосредственное (какой-то частью) его явление.
     Русская интуитивная онтология (надо добавить и С.Л. Франка) не стала систематическим направлением в философии второй половины XX века; с нашей точки зрения, как не обещавшая быстрых и эффектных результатов, но требующая больших интеллектуальных затрат. Не меньшую роль играл и плохо совместимый релятивизм – тогда, напротив, эффектный и с мощной физической подпоркой, дававшей, казалось, его полную эмпирическую верификацию. Отсюда, еще более актуализировалась тема «Движение и Время».
     …
     Тема времени под влиянием СТО и ОТО Эйнштейна сдвинулась в компетенцию физики, а в философии более всего прозвучала в работах Анри Бергсона «Введение в метафизику» (1903) и «Творческая эволюция» (1907).
     В основном речь пойдет о первой работе, с более в ней отчетливым дискурсом.
     И целеполаганием:
     абсолютизировать движение с исключением метафизического значения у всего остального;
     утвердить интуицию обязательным и единственным познающим метафизику средством.
     Движение получает у Бергсона право на абсолютизацию не только как способ существования мироздания, но и как сущностная первичность, от чего остальное формируется в виде производных частностей. Мысль Бергсона идет гораздо дальше физического релятивизма, который абсолютизирует движение в рамках объективированного (предметного) мира; сама по себе объективация – есть движение, но не по формальному (процессуальному) признаку, а как движение-деятель. Бергсон не прибегает к историческим аналогиям, но если попробовать – подходит перводвигатель Аристотеля, с тем дополнением, что не имея на своем высшем уровне другой кроме себя экзистенции он равно подвижен и неподвижен, хотя такой именно квалификации французский философ не дает.
     Абсолютное движение и интуиция раскрываются Бергсоном в процессе «вспомоществования»: первое понимается только через второе, и следствием становится методологическая абсолютизация интуиции. А уже используя интуицию личным усилием, Бергсон обнаруживает субстрат абсолютного движения – “длительность” (можно: продолжительность как качество). Такую длительность «в чистом виде» – вне всяких привязок к чему-либо внешнему – философ называет «конкретным реальным временем». И далее: само пребывание реальности есть помещенность в длительности, а следовательно, осознание реального (не грубо-утилитарного – конкретно ориентированного) осуществляется интуицией – только ей дано ощущать длительность как таковую.
     И наоборот, вне интуиции можно заниматься только этим грубо-утилитарным.
     Таким образом, и сама реальность, и ее восприятие делятся на истинное («высокое») и низменное (к чему подходит выражение В.С. Соловьева – «посредственного достоинства»). Бергсон не скрывает своего отношения к тому и другому, требуя от сколько-нибудь серьезного человечества «бросить всё» на овладение интуицией и заранее предупреждая – процесс это очень трудный, болезненный и, по людской склонности к утилитарности, сознанию неестественный. Нет впечатления, что сам он очень верит в успех такой, сколько-нибудь массовой, трансформации, но иное – антропологическая катастрофа: дух человеческий окажется обреченным на бездарное прозябание, а наука не сможет выйти на доступные и должные ей рубежи.
     …
     В доказательной части Бергсон смещается в сферу сознания, долго там оперирует, но с окончательным общим выводом: “Сознание, имеющееся у нас о нашей собственной личности, в ее непрерывном истечении, вводит нас внутрь реальности, по образцу которой мы должны представлять себе другие («реальности» – авт.)”.
     Нам важна именно эта общая сторона с субстратом движения – “длительность”.
     Бергсон один из культовых западноевропейских философов XX века (если не самый), с ощутимо довлеющим авторитетом, что тем более требует ясности его результатов, и мы, попутно, будем решать задачу извлечения этой «ясности» из весьма сумбурного текста.
     Крупные умы, как правило, еще более вырастают на исторических расстояниях, поэтому, компенсируя данный излишек, полезно начать с мнения первого его российского исследователя – превосходно европейски образованного Павла Соломоновича Юшкевича («А. Бергсон и его философия интуиции», 1914; «Анри Бергсон», 1915).
     “Что же касается положительной стороны его учения, то;– если не говорить об отдельных мыслях и замечаниях -;она сводится к ряду метафор и аналогий антропоморфного характера. Пусть эти метафоры очень красивы, эти аналогии;-;очень остроумны, пусть всё построение в целом отвечает нашим скрытым анимистическим чаяниям;-;но отсюда еще очень далеко до знания, притом высшего, безусловного знания”.
     Этому «приговору» предшествует большая работа над текстами. Юшкевича нельзя обвинить в предвзятости, и с точки зрения строгих научных правил – с ним трудно не согласиться. Французский философ нередко противоречив, но не озабочен у себя противоречиями: для него они нечто вроде естественных явлений творческого развития мысли, преодолеваемых (изживаемых) преобразующим общим потоком. Приходится отметить и неприятную размытость формулировок, и даже заметную в этом бесцеремонность.
     Однако своеобразным плюсом Бергсона является плодотворная почва для оппонирования ему встречным созданием положительных знаний; его крайности толкают к эффективным шагам «в другую сторону». Проще говоря, он очень полезен для конструктивной критики, а его субстрат «длительность» имеет не только умозрительные права, но и значимы в проблематике непрерывного и дискретного.
     Против некоторых наших критических замечаний нетрудно будет привести оправдательные высказывания из самого Бергсона. Однако «вскользь брошенное» теоретически мало значит, а Бергсон такой прием легко себе позволяет. В отличие от скрупулезного нарратива Лосского, стремившегося заранее ответить на всевозможные возражения и вопросы, Бергсон своего рода импрессионист – краски и их оттенки он очень предпочитает строгости линий.
     …
     По некоторым мнениям, открытые человеческие натуры говорят в философии о себе больше, чем о самой философии, – преувеличение, но в отношении к Бергсону не столь уж сильное. Он очень эмоционален, и не считает нужным в том себя ограничивать: утверждаемое почти экстатически любит, отрицаемое – ненавидит. Протагонистами его метафизики являются две экзистенции: «жизненный порыв» и «движение» – мотив и условие-средство творящего существования; антагонистами – лишенный жизни, как он считает, неорганический мир и покой. К покою он относится еще хуже физиков-релятивистов, которые все-таки остаются только в пределах рассудка. Покой, как внутренняя неотличимость и неизменчивость, делают врагом Бергсона и пространство, которое, лишь за это родство, он признает “иллюзорным”; сколько-нибудь специального внимания пространству философ не уделяет, а просто его «отшвыривает».
     Параллельно Бергсон атакует анализ: пошаговый исследовательский процесс, по его мнению, лишь фиксируют стороны изучаемого объекта, но бессилен к сущностному модусу – внутренней подвижности, фрагментирует объект с целью изучения «отдельностей», которые доводятся до уровня «обезличенных» множественно-присущих элементов – видовых/родовых – с потерей оригинальности объекта; второй страшный минус анализа – омертвляется живое.
     Однако в этот неживой «нижний мир», в его механическое пространственно-геометрическое движение Бергсон, не имея других средств объяснять происходящее «наверху», вынуждено заходит. (Здесь есть методологическое сходство с релятивизмом, так же нуждающимся во внешнем на себя взгляде с традиционных натурфилософских позиций).
     Итак (прописные выделения – наши): “Рассмотрим, например, изменчивость, наиболее близкую к однородности, – движение в Пространстве. Я могу себе представить на пути этого движения возможные остановки: это я называю Положениями подвижного тела или точками, через которые оно проходит. Но из Положений, будь они в бесконечном количестве, я не могу составить движения. Они не являются частями движения; это – снимки с движения; можно сказать, что это только предположения остановок. Никогда подвижное тело не бывает, в действительности, ни в одной из точек; самое большее можно сказать, что оно через них проходит. Но прохождение, т.е. движение, не имеет ничего общего с Остановкой, т.е. с Неподвижностью. … Точки не бывают внутри движения, как части... Они просто проецированы нами под движение как Места, в которых, остановившись, могло бы находиться подвижное тело… являются поэтому, не Положениями, но предположениями”.
     Здесь явная путаница.
     Речь идет о разных по смыслу точках:
     (a) о пространственной точке, не являющейся внутренней точкой самого движения, которую движущийся объект именно Проходит и которая является Местом (ее проекция: точка под кривой – «абсцисса»);
     (b) о внутренней точке самой кривой (графически: на кривой), которая является именно Состоянием (кинематически – Положением) объекта; то есть Положение приобретает смысл моментного Состояния.
     {(a) – точка Место; (b) – точка Положение}.
     Но точки первого рода лишаются Бергсоном фактического существования – “просто проецированы нами под движение как Места”. Однако они и есть фактические Места – проекции их просто к чему-то привязывают (и в этом содержании присутствуют в математическом моделировании). Бергсон, таким образом, лишает их природного происхождения, придавая исключительно артефактное. На этом «основании» точки (b), оказавшись ни с чем реально не связанными, “являются поэтому, не Положениями (движения – авт.), но предположениями”, а само движение – “Не имеет ничего общего с Остановкой, т.е. с Неподвижностью”.
     Что неподвижность (остановка) не есть движение, не требует рассуждений, но общее с движением имеет самое непосредственное.
     Остановка, как нулевая равнодействия сил в конкретном Месте, вполне ординарная ситуация. Например, шарик, пущенный вниз по внутреннему параболическому склону, обязательно остановится на противоположной стороне, чтоб заскользить обратно. Это случится в конкретном Месте – и даже если сама с ним парабола движется; Место будет Конкретно-космичным, а сам эффект – чисто (или абсолютно) точечным, так как в любой окрестности данной «точки-момента» (--– > Tm, Tm --->) будет происходить прямо противоположное. То есть точка – не очень простая «штучка», и мы имеем реальную ситуацию: Движение – Момент&Точка – Остановка&Неподвижность. И в качестве возможного для разработки тезиса, выскажем мысль о необходимом, в живом сосуществовании, феноменальном самообнаружении метафизики в физике, хотя и несопоставимом, в количественной мере, с общим ее полем событий.
     Проще говоря, точки, или «точечность» – реальны.
     …
     Использовав “изменчивость” в виде “движения в пространстве”, Бергсон, чего меньше всего желал, попал в ньютоновскую кинематику с вынужденным обнаружением того самого «первичного смыслового слоя» – Место. А высказывание – “точки … проецированы нами под движение как Места, в которых, остановившись, могло бы находиться подвижное тело”, свидетельствует об объективной востребованности пространства как совокупности Мест (именно по Ньютону).
     Но да – движение не состоит (не составляется) из Мест, а само Место не есть остановка движения, они просто – разной природы. Ньютон бы очень удивился узнав, что через двести лет это надо доказывать. Любой процесс – длящийся; протекает «где»; и не состоит из кусков этого «где».
     Ньютон, раскрывая движение через пространство и место, угадывая будущую неразбериху, и объявил нелепостью движение самих мест. А схема Бергсона, пытаясь убрать классическую пространственную основу, вынужденно ее «обналичивает».
     Тем не менее из точек, действительно, нельзя сложить кривую движения (даже обычный интервал) по причине:
     чисто рассудочной – общее нельзя сложить из его частных случаев, так как это разные качества;
     формально-математической – из объектов k-го измерения нельзя сложить объект (k+1)-го измерения (точка имеет меру нуль, линия – единицу);
     наконец, мы просто не можем работать с бесконечным числом единиц, к тому же принципиально превосходящим по мощности счетный ряд – 1, 2, 3….
     И обратно, любой «спуск» из большей меры к меньшей дает срез, “фотографию” – как законно сравнил это Бергсон.
     Но незаконно выбросил срез из реальности.
     Из трехмерной – да.
     Но двумерная (изобразительная) – тоже реальность.
     Образ дает почувствовать живое, иначе бы просто не возникло искусство. И стереоскопичность – всего лишь комбинация двухмерных изображений.
     …
     На каждом этапе опыта, логике и механическим действиям предшествует не просто общий взгляд на новую обозначившую себя в предыдущем шаге деталь, а акт ее, в той или иной мере, внутреннего опознания – научного предчувствования, предвидения (приставка «пред» и указывает на интуицию), от чего исследователь переходит к конкретным «препарирующим» действиям; здесь связка интуиции и анализа. Анализ, таким образом, отличается от интуиции только пропорциями – ее самой и логико-механистичным дифференцированием в опыте, которое в такой связке ничего “не вырывает”, “не калечит”, “не умертвляет”, но готовит материал для очередного интуитивно-созерцательного акта. И об этом справедливо пишет Юшкевич: “интуиция есть познание лишь в связи с логическим моментом знания: без него она смутное предчувствие, догадка и пр.”
     И интуиция необходимо содержит в себе анализ, хотя с пропорциями уже в свою пользу. Это легко видеть в единственном методическом указании Бергсона по технике овладения интуицией: “Никакой образ не заменит интуиции длительности, но много различных образов, заимствованных из очень различных разрядов вещей, смогут путем сосредоточения их действия на одной точке направить сознание как раз в тот пункт, где может быть схвачена известная интуиция. Выбирая образы, по возможности не имеющие между собою связи, можно воспрепятствовать какому бы то ни было из них узурпировать место интуиции, которую он предназначен вызвать, ибо в таком случае он тотчас же будет изгнан своими соперниками. Заставляя все их, несмотря на различие их аспектов, требовать от нашего духа один и тот же род внимания и, так сказать, одинаковую степень напряжения, можно мало-помалу приучить сознание к совершенно специальному и вполне определенному состоянию, такому именно, какое оно должно будет принимать, чтобы являться перед самим собою без покрова”.
     В процитированном, по сути, предлагается выработка состояния отрешенности (близкое к буддистскому «несцеплению»), но методом аналитического дискурса: заимствовать “много различных образов… из очень различных разрядов вещей” – означает средствами именно анализа вводить сами эти разряды, осуществляя, предварительно, различные сравнения и выбраковки; а далее – работать с сохраняющимися из их числа состояниями вещей, при том что по Бергсону: “существуют только вещи создающиеся; нет сохраняющихся состояний; существуют только состояния изменяющиеся”. Следовательно, предлагается действовать с запечатленными в сознании “фотографиями-срезами вещей”, чтобы путем непредпочтения формировать в себе интуитивную «емкость» для уже конкретных вхождений в объекты посредством их туда помещения – своеобразная рентген-камера.
     Впрочем, Бергсон избирает другой образ – “ждущая событий арена”.
     На наш вкус, “ждущая арена” – красивая ноуменальная сущность, очень метафизичная; и обладающая внутренним единообразным движением в виде становления ожидания – причем, Бергсон фиксирует данный результат, замечая – что обнаружил становление «в чистом виде». Однако… это же явно пространственный субстрат, и он, спохватываясь, объявляет его, по такой причине, негодным. Хотя ожидание как готовность – заслуживающая внимание, особенно в психо-эмоциональном ключе, потенция, а Бергсон строит свой доказательный дискурс, прежде всего, в сфере сознания.
     Очевидный факт – неприятие пространства подводит французского философа еще раз. А с нашей точки зрения, здесь возможен и космологический аналог – «ждущая пустота» (о чем попробуем сказать ниже).
     …
     В индивидуальном плане, метафизику Бергсона можно характеризовать «движением ощущений», и в подобном же к ней отношении можно сказать, что отчетливым ощущением становится то, что пространственность очень просится в идеи философа и даже присутствует там в имплицитном, а иногда явном, виде, но враждебная установка к ней заставляет соглашаться со словами П.С. Юшкевича: “… расплывчатые концепции, с неясно очерченными гранями, оставляющие простор для работы воображения, для каких-то неуловимых мечтаний и надежд – все это способно, пожалуй, создать в уме предрасположенного читателя мираж высшего постижения вещей”. Да, именно ощущение миража появляется там, где подвижность предлагается отрешенной от всего остального, но с попыткой дать остальному в себе место – что, однако, и составляет программный план метафизики французского философа.
     …
     Бергсон справедливо получил статус высокого интеллектуала XX века – тем показательнее его безуспешные попытки изжить реальность пространства. Тем не менее, что-то дает в этих поражениях неожиданные толчки к позитивным выводам.
     Объявляя развитие интуиции делом главной философской и в целом научной важности, французский философ, как уже говорилось, подчеркивает огромную трудность перенастройки сознания с исходно-неподвижного к исходно-изменчивому – в чем и состоит инструментальная суть интуиции. Улавливаемость «живого», действительно, требует чего-то подобного, но ограничивать интуицию исключительно этим можно было бы принимая ее лишь в единственном виде.
     Укажем на другую, не связанную с принуждением и никак не менее важную:
     способность увидеть общее в конкретном-единичном (указывается, в том числе, Лосским). Это интуитивный акт схватывания видового, и то самое объединение «единичного со множественным», о котором Бергсон толкует как о будущем достижении метафизики. И акт вневременной: как бы ни шли по нейронам сигналы, сознанию новое понимание общего открывается «целиком и вдруг». И именно открывается, с легким эмоциональным ощущеньем «ворвавшегося»; или не легким, а даже стресса-пугающем в ситуации большой новой ценности: «страх открытия» – называл эту эмоцию Павел Флоренский, и кто-то еще до него. И с тем отличием от априорного синтеза, что это знание непосредственно зависит от опыта.
     Опять мы видим: интуиция и опыт – гносеологическое целое.
     Но здесь – с указанием на точку-момент: момент интуиции, которая, в отличие от интуиции движения, лишена продолжительности; тут вообще нет присутствия прошлого-будущего, никакой суперпозиции, а только, в чистом виде, позиция --– > в переводе на классическую механику – «положение», как у того самого в моменте покоя шарика. И аналогичное классике соотношение «размерностей» двух интуиций – «точечность» второй относительно “длящейся” первой.
     Нельзя сказать, что Бергсон этого совсем не понимает, на уровне оговорок – «брошенного» – встречается и покой как что-то исключительное, и краткость интуиции в “несколько мгновений”; длительность, у него, сколь угодно растягивается, а схватывается коротко. То есть французский философ где-то рядом, но это еще надо поймать в его многословии. (Или без серьезных ожиданий спросить: “несколько мгновений” – это каких и сколько?.. и как они между собой?).
     …
     Тем не менее, аспект длительности имеет право на метафизическое существование, во всяком случае – в проблематическом плане; а как атрибут времени длительность присутствует и у Ньютона, хотя без специальной ее проработки.
     И мы попробуем, отталкиваясь, в главном, от Бергсона, пройти в этом направлении в поисках положительного результата.
     Разговор пойдет о неразделимости “создающихся состояний” как содержании – по Бергсону – длительности движения; вне каких-либо ограничительных, в том числе пространственных, рамок; и вне отношения «до» и «после» – то есть в максимальной отвлеченности. Бергсон одинаково относит это и к процессам сознания, и к движению в предметном мире (нас будет интересовать последний).
     Итак, по Бергсону: “Движение – это и есть сама метафизика”, а в содержательном наполнении являет собой создающиеся (вне всяких условий) состояния как неразрывное целое – “длительность”.
     Однако попытка вывести такую “длительность” за пределы сознания не охватывает внешний мир, а ведет с ним к столкновению. Дважды натолкнувшись на пространственность – в примере классического движения и в “ждущей событий арене” – французский философ не может лишь декларативно ввести освобожденное от пространства “длящееся” – нужен эффективный пример. Он находит его в резиновой ленте, которую можно растягивать и сжимать почти в точку. И естественным образом в тексте появляется «действие» – термин ранее им не применявшийся: “Будем вытягивать ее постепенно таким образом, чтобы из точки заставить выходить линию, которая будет все удлиняться. Сосредоточим наше внимание не на линии, как линии, но на Действии, которое ее чертит. Будем считать, что Действие, вопреки его длительности, неделимо, если предположить, что оно выполняется безостановочно… делимым является не само движущееся действие, но неподвижная линия, которую оно отлагает под собою, как след в Пространстве. Освободимся наконец от Пространства стягивающего движение, чтобы считаться только с самим движением, с актом напряжения или протяжения, словом, с чистой подвижностью”.
     Укажем сразу, что Бергсон снова оказался в антиномичной ловушке: чтобы убрать пространство, ему требуются средства самого пространства: а именно необходимость отделить “движущееся действие” от неподвижной линии, которую оно отлагает под собою, “как след в пространстве” (и снова След = Место vs Покой).
     Итак, проблема складывания (“склеивания” по Бергсону) создающихся состояний-моментов в длящееся целое с попыткой освободиться “от пространства стягивающего движение”, заставляет Бергсона говорить про неделимое движущееся действие.
     Здесь философ не договаривает, мы сделаем за него: любое действие – всегда исход силы или направленной на объект, или вообще обособленной (например, не имеющая близкого окруженья звезда). Но движущееся действие как не связанный с какой-либо внешностью силовой источник, ничего, кроме силовых количеств на отдельных своих «участках», представлять не может; именно это демонстрирует лента Бергсона. Такой уровень отвлеченности, требует и такого же уровня своего приложения, поэтому философ переходит к наименее конкретному – основе мироустройства.
     “В первом случае (вытягивания – авт.) мы направляемся к длительности, все более и более рассеивающейся; ее биения, более быстрые, чем наши, разделяя наше простое ощущение, растворяют его качество в количество: в пределе будет чистая однородность, чистое повторение, каковым мы определим материальность. Идя в другом направлении, мы приближаемся к длительности, которая все более и более напрягается, сжимается, становится все более и более интенсивной: в пределе будет вечность”.
     И дальше этого метафорического сюжета французский философ не двигается.
     …
     Теория интуиции Бергсона формируется внутри самой интуиции (в этом его работа – своеобразный практикум), поэтому, боясь потерь от формальной «отделки», философ спешит представить ее продукты, и следовательно – правильно относиться к ним как к полуфабрикатам. Сам Бергсон почти так и предлагает: “Движение – это и есть сама метафизика. … Чтобы пройти здесь через все этапы этого движения, – об этом не может быть и вопроса. Но после того, как представлен метод в его общих чертах и сделано первое его приложение, быть может, не будет бесполезно формулировать, в возможно точных выражениях, те принципы, на которых он покоится.”
     Воспользуемся этой свободой рук.
     На первый взгляд, «лента Бергсона» лишь указывает на крайние случаи, причем в том характерно смутном виде, о котором писал Юшкевич.
     Рассматривая, однако, ленту метафизически к прочим уровням первичной, возникает необходимость признавать неразделенность среды силы с самой силой, более того, из данной образной модели – признавать средообразующее действие Силы.
     Или в первоначальных смыслах: средообразование – как внутреннее качество движения действия – и его результат, и условие.
     Вывод, по сути, крайне близок:
     к ньютоновскому демиургическому механизму миротворения – Бог не только творит пространство, но и нуждается в нем для собственного деятельного пребывания;
     и концепту Лосского единообразного творения локальных пространств монадами, без чего невозможно их взаимодействие.
     Мы просто заменяем «среду» на «пространство», а всё предыдущее, в особенности монография В.В. Афанасьевой, доказывает, что иной эквивалент просто отсутствует.
     И концепт Лосского здесь выглядит вполне актуальным как дающий ответ на вопрос Бергсона о “склеивании” становящихся событий: достаточно, умозрительно, вырезать близкую к одномерности полосу из пространства монад-деятелей, и склеивающим материалом, естественным образом, становятся продуцируемые ими пространства-локусы.
     Однако и позиция Ньютона вненаучна лишь в происхождении действующей силы, но реалистична в ее внутреннем качестве – пространственности и как результата, и как условия деятельности.
     (А всё вместе, не заслуживает большей критики, чем космологическая инфляционная стадия с необъясняемым механизмом своего происхождения).
     …
     На заключающем “Введение в метафизику” сюжете Бергсона – “В первом случае (вытягивания)…” – следует остановиться с б`ольшим вниманием: “мы направляемся к длительности все более и более рассеивающейся; ее биения, более быстрые, чем наши, разделяя наше простое ощущение, растворяют его качество в количество: в пределе будет чистая однородность, чистое повторение, каковым мы определим материальность”.
     Откуда берутся “биения”, “рассеивание”, “напряжение”; почему в одном случае продуцируется материальность, а в другом (сжатии – авт.) некая бесконечность, и отчего она именно “вечность”… вопрос можно не ставить – они психо-умозрительные продукты того интуитивного потока, который является главным инструментом постижения реальности и представлен личным проживанием французского философа.
     Однако если нечто бредовое может приходить всякому в голову, его не помещают затем в публикуемый научный труд. Следовательно, представленные Бергсоном содержания, пусть и являвшиеся ему «всплесками», были затем продуманы и в какой-то мере верифицированы тем самым же интуитивным методом.
     И прежде всего обращают на себя внимание “биения” – интуиция философа заставляет подчинить “движущееся движение” частотности; и этот, в полном смысле – «прорыв», предыдущим дискурсом никак не обусловлен. «Биение» встречается до того лишь один раз – без самостоятельного значения и исключительно для художественной выразительности.
     Причем «биение»-частотность обретает крайне активную роль: “биения, более быстрые, чем наши, разделяя наше простое ощущение, растворяют его качество в количество… ”.
     Напомним, что движения сознания Бергсон переносит на внешний мир. Но в нелюбви к пространству сразу попадает в уже традиционную ловушку: его “простое ощущение” нельзя понимать иначе, чем “состояние” – пусть краткое, но однородно-длящееся, что даже не равнозначно, а просто представляет собой вид покоя; и это подчеркивается однородной и сколь-угодной делимостью – “разделяя наше простое ощущение”. А как это сочетать с базовыми положениями:
     “нет сохраняющихся состояний; существуют только состояния изменяющиеся”
     “покой всегда бывает кажущимся или, вернее, относительным”?
     Однако это “простое ощущение” – конструктивная часть заключительного высказывания Бергсона, и здесь подтверждается главное методологическое свойство релятивизма – не смотреть что у себя под ногами; релятивисты не исследуют свои предпосылки и те, поэтому, «успешно» сосуществуют со своими противоположностями.
     Однако при всем этом, Бергсон обнаруживает новые важные содержания: “биения, более быстрые … в пределе будет чистая однородность, чистое повторение, каковым мы определим материальность”.
     Бергсон отказывается от очевидного попадания в пространство, решая ситуацию в пользу материи – неоднородной и не сколько угодно делимой (разумеется, без некой «прото-» или «первоматерии», в научном поле так и не сформировавшейся). Фактически, французский философ интуитивно указывает именно на пространство, и как сверхчастотное качество к предметному миру: “ биения, более быстрые, чем наши” – “наши” имеет не биологический, а смысл общего (классического) физического мира. Следовательно, речь идет о запредельных к нему частотах.
     Совершенно не предвидя такого результата до работы с метафизикой Бергсона, мы можем констатировать его большое сходство с выводами из нашей модели, где материальные объекты деиндивидуализируются при движении со скоростью C: с соответствующей ей частотой (“биениями”) базовой волны (“движущееся действие”).
     С переменой местами «пространственности» и «материальности» обнаружится еще одно сходство: “… в другом направлении, мы приближаемся к длительности, которая все более и более напрягается, сжимается, становится все более и более интенсивной: в пределе будет вечность”.
     С заменой более чем сомнительной “вечности” на материальность, в пределе будет максимальная плотность материи в условиях C-базовой волны.
     А вместе, и согласно Этюду 4.1 мы получаем гравитационные условия на космо-территории.
     Сами по себе указанные сходства не планировались нами к обнаружению и не являются попыткой притянуть Бергсона «на свою сторону». Но на «неслучайные связи» они претендовать явно могут.
     Вместе с этим категорическим выводом из анализа его метафизики является полный провал попытки в каком-либо смысле субстантно фундировать время. Следуя аподиктическому ходу мысли, философ обнаруживает длительность-силу привязанную к пространству, но нисколько не время.
     Постигать “Освобожденное от Пространства движущееся действие” Бергсон предлагает посредством уже указанного психического принуждения к внутреннему ощущению подвижности. Но возможен ли вообще предлагаемый способ “освобождения”?
     Бергсон не знает, что через сто с лишним лет нейрофизиология найдет морфологические файлы-вместилища – в буквальном смысле организованную пустоту – для восприятий любых явлений внешнего мира, “ждущую событий арену”. При этом сам ход событий фиксируется непосредственно прилегающей структурой в форме недлинных эпизодов – кусочками событийного ряда, то есть событийным рядоположением «до» и «после», и вся вместе, нейроструктура является основой координации с внешним миром. Попросту говоря: без пространственности и обычного «вперед-времени» не существует восприятия и самого присутствия во внешнем мире.
     …
     Критика Бергсона лишь в представленном пока виде стала бы чем-то вроде выплеснутого с водою ребенка.
     Факт, что интуиция не подчинилась антипространственной установке философа и, более того, вне ожиданий указала на первичность “движущегося действия” – пространственной внешней к предметному миру силы – важен не просто своим результатом: это вполне убедительное свидетельство не  персонализированного характера интуиции, ее, одновременно, человеческой и надчеловеческой природы, то есть природы – вообще, о чем писал Бердяев в приведенном выше фрагменте и выражал в своих максимах Болдырев. Заслуга Бергсона не только в теоретических – «контурных» – предположениях, хотя и они, в таком свете, обретают значительно больший смысл, а в живом эффективном опыте интуитивного инструмента. То, о чем Лосский и Бердяев говорили лишь в качестве имманентного актива познания, Бергсон продемонстрировал «в рабочем порядке». Конечно, это требовало огромный усилий для преодоления традиционных стереотипов мышления, которым он был причастен, как любой человек; конечно, преодолевал страх перед будущей критикой за вынужденные теоретические вольности.
     И несмотря… «проломил окно» в интуицию.

         ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~
     Чтобы закончить с притязаниями физического релятивизма на какую-либо новую, сравнительно с классикой, содержательность, остается показать ошибочность в выводе фактора (коэффициента) Лоренца, но вместе тем – его работающую в электродинамике причину.
     Общая постановка релятивистской задачи (с повторением уже отчасти сказанного).
     В некоторой точке пространства помещается наблюдатель; в каких-то вокруг пределах, где произойдет действие, «заключается» его 0-ИСО. По прямой от него линии движется V-ИСО, а внутри ее u`-объект по той же самой от 0-ИСО линии: 0 --– > V --– > u`(скорость, но уже в V-ИСО); координаты y, z не меняются. И релятивизм предлагает определить выражения t`-времени, u`-скорости и x`-координаты V-ИСО в координатной системе 0-ИСО: (x`{V}, y, z, t`{V}) --– >  (x, y, z, t). То есть: пространственные изменения – x`{V} и временные изменения – t`{V} в V-ИСО предлагается определить через движение внутри нее, и в этом главная роль u`-объекта.
     На первый взгляд – ход мысли вполне естественный, когда кроме движения больше нет ничего. Но здесь возникает главная методологическая проблема релятивизма: если за 0-ИСО можно признать право на наблюдение удаляющейся системы с каким-то собственным пространством и временем, то откуда V-ИСО вообще знает, что она относительно чего-то движется?.. По первому постулату она в принципе не обладает такой возможностью и движения не ощущает. Речь, конечно, идет о V-ИСО как физической системе – без антропоморфных присадок в виде, например, «близнеца». Следовательно, существующий в 0-ИСО {V-удаляющийся показатель} является единственным и лишь односторонне связывающим две системы. Но отсутствие обратной от V-ИСО связи и отсутствие информации о происходящем внутри нее – одно и то же. Еще хуже: нужно признать несообщаемость двух систем, так как со-Общаться можно только на основе Общего – кинетически это пространство и время, а задача интересуется случаем, когда их как общего нет.
     Выводов, следовательно, только два:
     V-ИСО – естественная часть 0-ИСО, и никакая специфическая проблематика не возникает;
     нет инструментов для определения происходящего в V-ИСО («не знаем и знать не можем»).
     Однако релятивизм заявляет, что получит нужное с помощью математики.
     Посмотрим.
     Так как движение происходит по оси X и y, z остаются неизменными; движение u`-объекта в координатах 0-ИСО определяется соотношением:
                (u, t) = A(V)*(u`, t`),               (#)      
где A(V) – матрица 2х2, элементы которой зависят только от V; (…, …) слева-справа представлены в виде столбцов.
     Здесь два уравнения с четырьмя искомыми неизвестными, то есть двукратной степенью неопределенности.
     Для разрешения неопределенности релятивизму необходимо извлечь из ситуации не представленные в явном виде усиливающие модель содержания. Математика, как аппарат, устанавливает логическим способом объекту уже присущее, но дополнительных качеств ему сообщить не может. И хотя к условиям задачи добавляется ограничение движения скоростью света, оно не функционально, и самому математическому процессу помочь не может (функциональность определяется опцией «если, то»).
     Решение задачи, таким образом, при кажущемся аналитическом методе, вынуждено использовать синтетический – не вытекающих, а присваиваемых смыслов; следовательно – и с проблемой об их законности.
     Мы опять проводим между логикой и металогикой черту, которую, в массе своей, релятивисты не видят.
     И применяют к происходящему сразу оба смысла: пространства 0 и V систем являются и полноценными независимыми, и вполне сообщаются.
     Для последнего необходима соединяющая их однородность.
     Не формулируя так проблему (а правильнее – не осознавая), как само собой разумеющееся вводится соотношение A(V)^(-1) = A(-V). Это значит, что обратный переход из V-ИСО пространства в 0-ИСО совершается как если бы 0-ИСО двигалось от теперь неподвижного V-ИСО с той же скоростью V.
     Действительно, так бы и было при общем пространстве и скорости исчисляемой в общем 0-ИСО времени (галилеевский вариант).
     В противном случае – «своего пространства-времени», согласно Первому постулату V-ИСО, не ощущая V-движения, максимум что может сделать – пронаблюдать некую (равномерно, прямолинейно) удаляющуюся систему и определить собственными пространственно-временными средствами ее скорость V` в своем времени t`.
     Ставя задачу именно в аспекте «своего пространства-времени», релятивисты, тем не менее, начинают доопределять элементы матрицы с использованием соотношения A(V)^(-1) = A(-V), то есть – происходящего в 0-ИСО пространстве и времени.
     Нужно приостановиться и закрыть релятивистам «заднюю калитку» – если они приготовились сказать, что ситуация с новыми пространственно-временными t`,V`-характеристиками совершенно эквивалентна старой, так как время в V-ИСО замедляется, а пространство сжимается по одному и тому коэффициенту Лоренца, и скорость – путь/время – одна и та же.
     Аргумент не работает.
     В логике существует квалификация «непредикативное высказывание», означающее использование искомого на промежуточных этапах ведущего к нему поиска. А когда используется не что-то характеризующее искомое, а оно само, усиливают квалификацию: «бессмысленное непредикативное высказывание».
     В нашем случае, релятивисты как раз и пытались бы использовать еще не полученный результат.
     Продолжая процесс определения элементов матрицы A, они рассматривают еще одно незаконное отношение: u-объект, являясь пространственно-временным элементом V-ИСО (а это исчерпывает его характеристику), продолжает находиться в начальной точке 0-ИСО. То есть V-ИСО движется как и прежде, но, одновременно, u-объект движется в обратную сторону со скоростью u`, которую релятивизм объявляет = -V; и это равноправный случай движения внутри V-ИСО (и при любом V). Однако расстояние удаления V-ИСО от 0-ИСО и преодолеваемое u`-объектом (в обратную сторону) за свое время t` – одно и то же. Одно и то же расстояние деленное на одну и ту же скорость дает одинаковое время: t` = t. Полное совпадение времен в частном, но равноправном, случае – факт одинакового времени во всей модели.
     Итак: один раз релятивисты опираются на общее пространство и второй – на общее время.
     Нет необходимости продолжать критику их вывода фактора Лоренца для уже финального заключения:
     используя пространственно-временные обособления, релятивизм манипулирует смыслами, опираясь на изолированность и сообщаемость одновременно;
     вывод фактора Лоренца не аналитический – операционный процесс активно прибегает к присваиваемым содержаниям;
     присвоение содержаний незаконно по методу, так как они двусмысленны.
     …
     Априорная общность пространства требует использовать себя в любых конструкциях, и физический релятивизм демонстрирует это своими провалами; вывод коэффициента Лоренца – явная подделка. «Подделка» очень подходит терминологически по аналогии с фальшивой банкнотой, которая может быть выполнена на высоком техническом уровне и быть отражающе правильной – но только по той причине, что существует физический оригинал.
     Преобразования Лоренца появились в электродинамике как реально отражающие там процессы. Но важно: отражающие не движение вообще, а движение в электромагнитной среде. И здесь, плохо зная детали, мы можем только предположить корреспонденцию с нашей частотной моделью – движением относительно базовой волны с ее линейной скоростью С – «там» и «там».
     Посмотрим, в связи с этим, на коэффициент Лоренца в развернутом виде:
                (1)               (2)              (3)
          C^2*t^2 = C^2*t`^2 + V^2*t^2              (a)
          или
          C^2*t^2 – V^2*t^2  =  C^2*t`^2             (b)
     Физика должна «офизичивать» свои формальные операции, а тем более – конечные операционные результаты.
     Рассматривая время t как моментную событийность, надо констатировать, что (a) является отношением: (1) точки покоя в силовой среде – потенциала и перебалансировки потенциального и кинетического – (2) и (3). Катетные, а не арифметические, суммы диктуются ортогональностью двух движений – пространственно-линейного {Vt} объекта в {C-линейно активной среде} (продольного) и {амплитудно-силового} (поперечного) движения {Ct`} самой среды.
     И реальный смысл коэффициента Лоренца не в каком-то якобы текущем времени, а в снижении потенциального под влиянием кинетического фактора, что и выражено в (b).
     Соответственно, эмпирическое подтверждение преобразований Лоренца относится не к релятивизму, а непосредственно к классической физике.
     И к двум органически связанным пространственной основой движениям.
   ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

     Выводы, в заключение материала, правильнее сделать в виде некоторых не категорических соображений – тема «Вселенная» не допускает никакой окончательности, о чем мы пытались говорить на протяжении всех этюдов.
     О необходимости признания реальности пространства и его фундаментального физического основания – пространства как «где» и пустоты как «что» – мы, возможное, уже сказали. Существенно возразить или добавить – дело других авторов. В этой проблеме нет аксиоматических начал, значит – и не может быть строгих доказательств.
     Существуют серьезные признаки ошибочности абсолютизации движения – какой-либо его первичности. Первично не то, что меняется, а то, что способно менять. Этим является сила. Сила действует – «где» и толкает к признанию фундаментальной сопряженной пары пространство\/сила. Это не исключает (около) нулевой величины силы – пустоты.
     Нет серьезных доводов относить время к качествам физического мира, а ньютоновское выражение времени – сравнительное, разумеется, – как вместилища (емкости) для рядоположения событий имеет сущностное сходство с современными нейрофизиологическими результатами; но емкость, как русло реки, никуда не течет.
     Ограничения движения скорости скоростью света, вряд ли правомерно в смысле «любого» движения, переход на язык частот теоретически открывает возможности  > C.
     Перенос в форме (пере)движения создает иллюзию свойства самого движения, с ложным впечатлением специального физического качества.
     Равномерные прямолинейные {движения в движении} одной природы и не имеют другого физического содержания, кроме простой суперпозиции параллельных переносов и, соответственно, арифметического сложения скоростей.
     В методологической основе релятивизма лежит не аналитика и не интуиция, а уже начиная с Первого постулата – домысливание, с некритическим отношением к смыслообразованию.
     Интуиция, открытая А. Бергсоном, заслуживает быть признанной эмпирическим фактом.