БАЛА 25 12 25

«Бала» 25/12/2025. ;
Два года тянулись бесконечно — для неё. Для меня они были просто жизнью: школа, первая двойка по арифметике, новые сандалии, которые жали, лето с клубникой у забора, зима с ледяными узорами на стекле. А для бабушки каждый день без него был как выцветшая фотография — всё на месте, а сердце пустое.
Она не умела читать и писать. Поэтому садилась напротив меня на низкую скамеечку, поправляла платок, который всё сползал, и говорила тихо, но твёрдо: — Пиши, внучка. Пиши «Бале».
Я брала двойной тетрадный лист в клетку, облизывала кончик ручки (хотя бабушка всегда ругалась), и начинала. Буквы выходили кривые, большие, иногда налезали друг на друга, чернила иногда размазывались по пальцам. Но я старалась. Потому что знала: это не просто письмо. Это бабушкино дыхание, которое она посылает через меня далеко-далеко, туда, где служит её любимый.
В каждый конверт она вкладывала купюру — десять или двадцать пять рублей. Деньги, которые копились по копеечке из пенсии, из продажи молока, из того, что не доела сама. Она заворачивала их в кусочек газеты, чтобы не просвечивали, и шептала: — Купи себе что-нибудь сладкое, сынок… или носки тёплые… или просто положи под подушку, чтоб не пропали.
А он отвечал всегда одинаково. Конверт приходил — знакомый почерк, чуть наклонный, уверенный. Я вскрывала его дрожащими пальцами, читала вслух, а бабушка сидела, закрыв глаза, и слушала, как будто он говорил с ней прямо здесь, в нашей маленькой комнате с печкой.
«Здравствуйте, бабушка и сестрёнка. У меня всё хорошо. Служу нормально. Не шлите мне денег, у меня всё есть. Берегите себя. Ваш Бала».
Бабушка открывала глаза, улыбалась сквозь слёзы и повторяла: — Слышишь? У него всё есть… Мой мальчик…
А потом снова начиналось ожидание. Новый лист, новая ручка, новые десять рублей в газетке.
И вот однажды дверь открылась. Он вошёл — высокий, загорелый, в гимнастёрке, которая уже немного сидела не так ладно, как раньше. В руках — вещмешок и запах далёкой дороги. Бабушка вскочила — маленькая, сухонькая, как осенний лист. Бросилась к нему, обхватила руками за пояс, уткнулась лицом в грудь и зарыдала так, будто все эти два года разом вырвались наружу.
— Бала мой… Бала… Наконец-то мой Бала вернулся…
Он наклонился, обнял её крепко-крепко, сам не сдержал слёз. Гладил по спине, шептал: — Я здесь, бабушка. Я вернулся. Всё. Теперь никуда не уйду.
Я стояла в стороне, сжимая в кулаке ручку, которую так и не успела убрать со стола. Мне было уже десять. Я уже понимала, что такое разлука. Но всё равно не понимала, почему у меня ком в горле.
Бабушки нет уже тридцать пять лет. Её платок, её скамеечка, её дрожащий голос — всё ушло. А вчера ушёл и он. Тот самый «Бала», который писал «не шлите денег», который первым делом после армии приехал к бабушке, а не к маме. Который всегда был её любимчиком. Который был моим старшим братом — большим, надёжным, почти как взрослый с самого детства.
Я сижу сейчас одна. В руках — ничего. Ни ручки, ни конверта, ни купюры в газетке. Только слёзы, которые текут и текут, потому что внутри всё ещё живёт та маленькая девочка, которая старательно выводила буквы, чтобы бабушка могла сказать любимому внуку: «Я жду тебя».
И он вернулся тогда. А теперь… теперь уже никто не вернётся.
Но я всё равно шепчу в пустоту, как будто он слышит: — Бала… у тебя всё есть? Ты всегда говорил, что у тебя всё есть…
А у меня — нет. Потому что тебя больше нет.
Я плачу. И это нормально. Потому что любовь такая — не умеет молчать, даже когда всё кончилось.

26/12/25.
Зухра.