Дорожный водевиль

Москва – Великий Устюг, или через все вагоны – к тете Люде

Представьте: поезд. Москва – Великий Устюг. За полчаса проводница совершила обязательный обряд, постучав в каждое купе: «Приготовьтесь, выход с правой стороны». Все предсказуемо, как утренний кофе в стаканчике.
Андрей Петрович, в общем-то, ехал не к Деду Морозу, а в Ярославль к тёте Люде. Тоже сказка, но более земная. С капкейками – стратегическим запасом ее благодушности. Ценя время, он уже культурно стоял в тамбуре и с тихим чувством местного «либерала» наблюдал за остальными. Он-то скоро выйдет в нормальный город, а этим ещё полдня трястись в сторону северных сказок.
Проводница привычно встает у двери, указывая на выход справа. Логично. Люди начинают к двери подтягиваться. Ничто не предвещает.
И вдруг – стоп. Толчок. За окном – не перрон. За окном – мороз. И снег. И какая-то труба торчит.
Проводница в недоумении: «Мы, кажется…». А из толпы тут же мужик с гитарой выдает голосом оракула: «Да мы проехали!» И тихо: «Я мечтал об этом с детства». Он всё знает! Как всегда.
И появляется старшая проводница. На её лице – не эмоция, а диагноз. Смотрит на нас, как на проблему, которую сейчас будут решать. И говорит сухо, по делу: «Кому в Ярославль – через другой вагон. Бегом! Пока не передумали».
В следующем вагоне царил иной хаос. Их встретила плотная стена людей. Тамошняя проводница, растерянно жестикулировала планшетником
— Мне диспетчер говорит, выход здесь будет! – выкрикивала она, не веря своим словам.
— Какой здесь, когда перрон вон там! – рявкнул мужик с гитарой. – Старшая вперёд пошла, значит, выход там! Двигайтесь!
И понеслась. Превращение. Только что стояли сонные, мирные, а теперь – спартанцы. Рванули. Андрей Петрович – с капкейками. Они уже не подарок, они – груз, факт, свидетельство прежней нормальной жизни.
Плацкарт. Бежим коридором. Дорогие капкейки. Мятые уже. Тётя Люда любит ровные, но съест и мятые. Главное – донести.
С полок – круглые глаза. «Что, пожар?» – шепчет бабушка. «Хуже, - отвечаю на бегу, - Машинист в Ярославле был проездом».
Пробегаем ресторан. Тёмный. Там официантка допивает чай, будто наш забег – часть расписания. Смотрит на наш забег, как на природное явление.
— Можно пройти?
— А вы ненадолго?
— Навсегда!
Несёмся дальше. Официантка кричит в спину: «Счёт!..» Шучу. Не кричит.
Купейные. Здесь тихо. Ковры. Из купе высовывается мужчина в семейных трусах.
— Это у нас что, Ярославль?
— Нет, внеплановая эвакуация, а у вас – трусы с оленями!
Андрей Петрович становится дерзким от адреналина.
И вот он, первый вагон. Дверь открыта. Толпа высыпает на перрон, точнее, выдыхает в этот стеклянный морозный воздух. Хорошо, что на перрон, а не на какую-то утоптанную снежную площадку уже в двух шагах. Вокзал – вон там, огоньками. Как цель, в которую промахнулись.
И тут – машинист. Идёт вдоль состава. Курит. Спрашивает у проводницы: «Валя, всех выпустили? Закрывай. Хотя бы два вагона нормально встали у перрона. Пришлось бы обратно подъезжать. А то тут светофор… не внушал».
Вот она, формула. Светофор не внушал. А все уже побежали. Уже выскочили. Уже тут. Внушение светофора оказалось сильнее логики.
Наконец перрон. Настоящий. Андрей Петрович выходит. Смотрит на капкейки. Они выглядят… опытными. Повидавшими вагоны.
И думаешь: дети едут за сказкой в Великий Устюг. А она, сказка-то, уже здесь. В этом марафоне через шестнадцать вагонов. Где нет волшебства, а есть чёткий порядок действий при промахе машиниста. Где пенсионер с чемоданом обгоняет студента. Где твои капкейки становятся участниками событий.
Тётя Люда спросит: «Ну как?»
А он ответит: «Тётя Люда, ты знаешь… капкейки немного помялись. Зато история первоклассная!».
И это будет правда. Потому что смешнее правды – только она сама. Когда стоишь на перроне, а поезд, который проехал мимо него, стоит рядом, и ты только что через него пробежал.
И это считается нормальным.