Глава 22 День третий Субур

— Карр! — Никита дернулся от звука.
На сосне сидела ворона. Вытянула шею и каркнула снова.
— Карр!
Никита махнул рукой. Птица наклонила голову, не обнаружив угрозы, недовольно улетела.
— Чёрт! Уснул, — с тревогой подумал он, потирая глаза.
Огляделся: свет едва пробивался сквозь ветки сосен. Титус лежал рядом на плаще, изредка вздрагивал. Рядом Антоний — большой, неуклюжий — бормотал во сне. Никита подсел ближе, прислушался. Сумел разобрать обрывки слов: «…nolui… tantum iuvare… non…»
— Пора. — Никита потряс Антония за плечо.
— А? Мы… где? — тот подскочил, ничего не понимая.
— В лесу. Светает. Разбуди Тита, я соберу вещи.
Антоний присел рядом с Титусом, потянулся будить его и замер. Смотрел на спокойное, без тени тревоги лицо. Рука дрогнула в нерешительности.
— Буди уже, — буркнул Никита.
Никита собирал уцелевшие вещи, поглядывая в сторону, как Титус протирает заспанные глаза здоровой рукой. Уложив мешки, сбросил их рядом с ничего не понимающим спросонья Титусом, присел на расстеленный плащ, протянул Антонию кусок сыра и ломоть хлеба.
— Дай Титу. И сам поешь.
Никита жевал хлеб. Решение принимать ему, и за последствия отвечать тоже. Лес негустой, но после ночного нападения даже он заберёт остаток сил. И Титус с обожжённой рукой долго не выдержит. Остаётся выйти обратно на дорогу: и идти легче, и вряд ли кто рискнёт напасть.
Закончив с завтраком, он глотнул из фляжки воды и поднялся. Затолкал в мешок плащ и закинул его на спину. Антоний уже стоял наготове, Титус возился с вещами. Никита кивнул Антонию.
— Помоги.
Тот без возражений помог свернуть плащ, накинул мешок и шляпу Титусу на спину, стараясь не задеть раненую руку.
— Куда? Кругом лес. Мы заблудились? — голос Антония сорвался в панике.
— Тихо! — Никита поднял руку.
Все замолчали и уставились на него. Никита прикрыл глаза. Справа донёсся приглушённый звук колёс.
— Туда.

Они пошли на звук и вышли к мостовой. Телега исчезала за поворотом. Пахло морем и солью, туман лип к ногам. Утреннее солнце едва пригревало.
Шли бы бодро, если бы ночь не выжала все силы до капли. Никита окинул взглядом спутников: исцарапанные, в грязных и рваных туниках.
— Оборванцы, — буркнул он.
К ним теперь и собака не подойдёт. Запасной одежды не взяли. До Барцены идти в том, что есть, если только по дороге не подвернётся лавка.
Шли друг за другом: впереди Антоний, Никита замыкал троицу. На разговоры сил не было, про ночь — ни слова.
Антоний явно не был готов к таким переходам: пыхтел, оступался. Всё время бормотал, едва шевеля губами, словно пытался убедить себя в чём-то.
«Не выдержит… зря взяли», — мелькнуло у Никиты.
Титуса он видел со спины: шаг дёрганый, здоровая рука тянется к груди.
«Проверяет», — понял Никита.
Левую руку Титус берёг как мог, и каждый случайный рывок отзывался дрожью.
«Придётся дать, а то не дойдёт…» — подумал Никита и скомандовал:
— Привал!
Мешки со стуком легли на траву. Путники почти упали рядом. Антоний глотал воду из фляги. Титус прижимал руку к груди, стараясь не морщиться от боли.
— Ешь. — Никита протянул ему ломоть серого, чуть зачерствевшего хлеба.
— Не хочу, — Титус оттолкнул руку.
— Ешь, — сердито добавил Никита. — Не сможешь идти — я тебя не понесу. Антоний сам еле на ногах держится.
Титус хлеб всё же взял, жевал медленно, через силу. Никита, покопавшись в сумке, выудил с самого дна маленькую коробочку.
— Мало, — вздохнул он, глядя на остаток серебристых капсул. — Надо было у Скавра взять больше. Надолго не хватит.
Сунул одну Титусу.
— Те самые.
Дожевывая хлеб, подсел к Антонию.
— Нужен лекарь.
— В Субуре. Полдня ходу.
— Сможешь?
Антоний поднял глаза, хотел возразить, но лишь сухо ответил:
— Постараюсь. А он? — кивнул на Тита.
— Дойдёт.
Когда все доели, Никита поднялся.
— Готовы?
— Готов, — ответил Титус.
Антоний смотрел на Титуса, ничего не понимая, Никита только усмехнулся.

Они шли между соснами и низким кустарником. Ветер доносил сквозь густые ветви солёный запах моря.
Двигались так же гуськом. Титус едва сдерживался, чтобы не обогнать Антония. Тот пыхтел, но держал темп: то замедлялся, то, услышав шаги Титуса за спиной, прибавлял ходу.
«Ожил, — улыбнулся Никита. — Только бы до лекаря не сдох».
Постепенно лес расступился, и между соснами замелькали оливковые рощи. Морской гул подбирался ближе.

Дорога пошла под уклон, и идти стало легче. Потянуло печным дымом. Ещё поворот — и перед ними открылся берег с рядами низких домиков с красной черепицей. Над крышами поднимался бледный дым, а дальше, у самой воды, стоял лес мачт с убранными парусами.
Вскоре показалось первое жильё. Возле низенького домика старик с тёмной, потрескавшейся от ветра кожей развешивал на длинном плетне рыбацкую сеть. Окинул быстрым, недоверчивым взглядом рваную, испачканную землёй одежду путников и вернулся к работе.

Дорога понемногу расширялась, дома стояли ближе друг к другу, невысокие, под потёртой черепичной кровлей.
За очередным поворотом постройки стали плотнее, выше, вплотную подступая к дороге. Появились двухэтажные, с нависающим вторым ярусом и дверьми, выходившими прямо на улицу.
Пахло смолой, свежей рыбой и тёплым хлебом. Голосам чаек вторили лязг железа и скрип уключин. Под стеной возилась собака, выбирая удобное место.
Босоногий мальчишка катил по улице деревянный обруч, подталкивая тонкой палкой. Чуть дальше над входом висела доска с кувшином и волнами — «У Моря».

Хозяин таверны скривился при виде троих оборванцев, но, увидев у Титуса увесистый кошель, повеселел. Закивал, на вопрос, где найти лекаря и лавку с одеждой, подробно описал дорогу.
Он проводил их до комнаты, вручил ключ и заторопился вниз, вытирая ладони о поношенный фартук.
Ничего лишнего в комнате не было: два узких ложа вдоль стен, а в дальнем углу — тюфяк, набитый свежей соломой. Никита с Титусом скинули вещи на лежак и оставили Антония одного.
Они вышли из таверны; дверь ударилась в косяк, и вывеска над ними качнулась, тихо скрипнув.

Титус остановился на пороге, припоминая указания трактирщика: «Прямо по улице до кривого дерева. Затем налево. Первый же дом с выступом — лекарь».
Дорога понемногу спускалась вниз, дома с обеих сторон стояли так близко, что улице едва хватало места. На первых этажах теснились лавки и мастерские; выше виднелись окна, завешенные полотнищами, и узкие балкончики. Пахло паром от прачечной и вином, которое плеснули из окна в сточную канаву.
Мимо проскочили мальчишки, споря друг с другом. Один задел Титуса плечом и на недовольный окрик обернулся, состроив рожу.
— И это тихий район? — пробормотал Никита.
— Район ремесленников. Ещё вполне прилично.
Они шагали, сверяя путь с указаниями трактирщика. Пару раз Титус замедлял шаг, вглядывался в вывески: разбитый кувшин — винная лавка; веник и таз — прачечная; два переплетённых ремня — кожевенник.
— Вот и дерево.
Слева от дороги росло одинокое дерево с корнем, вздувшимся над землёй. Они свернули налево.
Чем дальше шли, тем теснее становилось, свет едва пробивался под нависающие этажи. Пахло смесью уксуса и сушёных трав.
— Сюда, — сказал Титус, указывая на вывеску с грубо вырезанными изображениями ножа и банки.
Они подошли ближе, и Никита постучал кулаком в дверь.

Дверь скрипнула, и на пороге возник парень в простой тунике. Взглянул на руку и молча проводил в атриум.
— Господин занят. У него пациент. Подождите здесь, — он кивнул на скамью у стены, расписанной яркими сценами.
Сквозь проём в крыше падал закатный свет, отражаясь в воде бассейна. Из-за занавеса доносились голоса, лёгкий кашель и запах трав.
На соседней скамье сидела молодая женщина, наблюдая, как девочка играет посреди комнаты. Она каждый раз поворачивалась к занавесу, когда голоса становились громче.
Ожидание продлилось недолго. Из-за занавеса вышли два мужчины. Один — высокий, с бледным лицом, второй — коренастый, с аккуратно подстриженной бородой.
— Папа! — девочка бросилась навстречу. Прижалась к тому, что повыше. Он осторожно провёл рукой по её волосам. Глянул на женщину на скамейке, кивнул.
— Всё будет хорошо, — густым голосом сказал бородач. — Две нундины никакого мяса.
И скрылся за занавесом. Через некоторое время к ним подошёл парень, который открыл дверь.
— Господин ждёт. Проходите.
Он провёл в кабинет с мозаикой на полу и столом, заставленным склянками и инструментами: бронзовыми пинцетами, зондами и ножами. От окна падал свет.
— Садись, — указал лекарь на низкий стул. — Что у тебя?
Титус протянул руку. Лекарь, не обращая внимания на гримасы боли, снял повязку. Внимательно осмотрел рану, поднял взгляд на Титуса.
— Кто обработал?
Титус посмотрел на Никиту исподлобья.
— Он. Вином полил.
Бородач одобрительно кивнул.
— Благодари друга за сообразительность. Легко отделался.
Никита отвернулся, чтобы скрыть довольную улыбку. На лице Титуса застыло недоумение.
Лекарь промыл ожог тёплым уксусом, вытер чистой льняной салфеткой и намазал ладонь густой светлой мазью, пахнувшей мёдом, маслом и сосновой смолой. Затянул повязку.
— Руку не мочите. От солнца прикрывайте. Через день придёте ко мне.
— Мы путники, — Никита кашлянул.
Лекарь отвернулся, снял с полки два маленьких глиняных горшочка. Из шкафа вынул кусок льняного полотна. Протянул Никите.
— Повязку меняйте два раза в день.
Они, поклонившись, вышли в атриум.
— С вас два сестерция, — тихо сказал слуга.
— Не подскажешь, где можно купить туники? — расплачиваясь, спросил Никита. — Наши в дороге порвались.
— Свернуть направо. На втором повороте поверните налево. Там лавка. Недорого, — ответил парень, закрывая за ними дверь.

Из комнаты наверху доносились всхлипы и приглушённый смех. Никита с Титусом поднялись по лестнице, стараясь не скрипеть половицами.
— Как махну — пинай. Я первый, — шепнул Никита и встал сбоку от двери.
Титус кивнул. Дверь вылетела с треском. Никита ворвался с ножом в руке. Титус шагнул следом — и застыл.
На смятой постели, прислонившись к стене, сидел Антоний. На нём, задрав подол до груди, сидела пышная девка — такая же красная и потная. На столе — опрокинутый кувшин и две пустые чаши.
Увидев нож, девка вскрикнула, соскочила с Антония. Со злостью глянула на Никиту.
— Забирайте своего тюфяка! Я думала — мужик, а он только плачет: «Я не хотел…». Тьфу! — бросила под ноги серебряную монету. — И денег не надо.
Никита сунул клинок за пояс.
— Вон.
Девица выскочила за дверь, споткнулась и кубарем скатилась по лестнице. Никита повернулся к Антонию. Тот пытался подняться, привалился к стене, размазывая по щекам слёзы.
— Ещё раз поймаю — придушу, — Никита сжал кулаки.
— Стой! — Титус перехватил запястье, отвёл руку. — Хватит.
Никита нагнулся, подобрал с пола тунику и бросил Антонию в лицо.
— Одевайся.
Антоний дрожал. Пьяный румянец схлынул, он был белый, словно его осыпали мелом с головы до ног. Натянул тунику непослушными руками.
— Прости… — выдавил он, едва шевеля губами. — Клянусь Юпитером, больше ни разу.