Отец Дионисий

               

                О. Дионисий.



Отец Дионисий был моим «спостриженником», что по монашеской терминологии означает, что мы вместе и одновременно подстригались в монахи. До того момента, когда мы стали монахами, я с ним почти не общался, но постриг сделал нас друзьями.

Отец Дионисий был родом из донских казаков. Его мама и младший брат жили на окраине города Новочеркасска, в крайней нищете. Доходом семьи являлась мамина пенсия, младший брат Евгений нигде не работал по состоянию здоровья. Когда я однажды оказался в их доме, меня поразило поведение собак и кошек, которые дежурили возле обеденного стола, и с напряженным вниманием следили – не упадет ли что-нибудь вниз?… И когда обыкновенная вареная картофелина, действительно, упала под стол, началась драка не на жизнь, а на смерть за обладание ею. Объяснялось это довольно просто — собак и кошек почти не кормили из-за отсутствия корма. Бедность и нищета в этом крае были поразительные. Когда я познакомился с друзьями отца Дионисия - местными шахтерами, они рассказали, что кормятся только за счет своих огородов, а как шахтеры — получают такую нищенскую зарплату, на которую в 90-е годы прошлого столетия невозможно было даже снарядить ребенка в школу: купить тетрадок, школьную форму и ранец!

Здесь, еще раньше, в 1963 году было известное «восстание» рабочих в Новочеркасске. Доведенные до состояния голода, при отсутствии продуктов в магазинах, им еще и сократили зарплату! Неудивительно, что в те годы (1970 – 1990 г.г.) в этих краях подскочил уровень преступности — в лесополосе близ Новочеркасска орудовало около тридцати маньяков, среди них — Чикатило, Муханкин, Цюман и   

  До сих многие исследователи  гадают — отчего так выросло количество маньяков-убийц именно в этих шахтерских областях? — Но объяснить эту «загадку» просто — всё   дело в предельной нищете или бедности: людям не было возможности найти работу с нормальной зарплатой, отсюда – пьянство, болезни, психические расстройства, преступления. Так и Женя, брат отца Дионисия, стал горьким пропойцей, так что мать прятала от него все, что он мог украсть дома и обменять на выпивку. Когда я жил несколько дней в их доме и еще не разобрался в ситуации, мы ходили вместе с Женей в магазин, и я удивился, как он сумел где-то по дороге купить целую бутылку водки за стоимость московского пива…  Выпивка в этих местах стоила феноменально дешево.

Донскую землю за годы Советской власти терзала не одна беда. То гражданская война, то коллективизация, то насильственное переселение целых семей казаков в Сибирь, то голод и нищета. Но не случайно обещано: «Где умножится зло - преизобилует благодать»*(К римл. 5 – 20). С Донских станиц и городов множество народа ушло в новые казачьи отряды, в СВО, в монахи и священники.

Постриг отца Дионисия в монахи, а затем рукоположение в священство породил в его доме надежду на перемены. Женю решено было положить в антиалкогольный стационар, где лечат запойных пьяниц, а в доме появилась заветная комната, где обстановка была подобрана под будущего батюшку… Стены, сплошь увешенные бумажными иконами, лампадки, подсвечники, стол с богослужебными книгами, кровать с пышными подушками, и подзорами* (украшение полотенцами снизу кровати), тюлевые занавески — все сияло и блестело от чистоты, любви и материнской заботы. В эту комнату не смел никто, кроме батюшки Дионисия входить, только мама там наводила порядок и чистоту. Между прочим, в тех местах сохранилось еще трепетное отношение к званию «батюшки» — видимо, донские казаки помнили прежние времена, когда священник почитался в станицах как Божий человек.

Одна беда — отцу Дионисию никак нельзя было выпивать, после выпивки его трясло, его мутило, он выглядел так, как будто этот человек вот-вот отдаст концы… Он сам сознавал эту особенность своего организма, но уклониться от вина – увы, не мог. Помню, я привез на Дон своего десятилетнего сынишку, жившего тогда вместе с моей бывшей женой в Германии. У меня была фикс-идея: показать сыну  Россию, чтобы он полюбил ее, и запомнил, как свою родину. И вот мы отправились с батюшкой Дионисием путешествовать по речке Дон – ловить рыбу, пожить в «настоящих» казацких станицах, набраться «русского духу». У о. Дионисия везде находилось много знакомых и родственников, где бы мы не останавливались, и там гостили по несколько дней. Больше всего мне понравилась и запомнилась станица Старочеркасская — бывшая столица Донского казачества. Здесь везде можно было увидеть остатки духа дореволюционного казачества. Там располагался даже музей Донского казачества. В разговорах, в обычаях, в общении – люди соблюдали традиции, которые давно уже были потеряны в России. Песни, добродушие, гостеприимство. Везде сразу накрывали на стол, угощали всем, чем только славился Дон. Гостеприимство переливалось через край… Я тогда не думал о последствиях наших праздничных обедов с батюшкой – о чем теперь, конечно, жалею. Ведь не мог же он, по понятиям гостеприимства, не выпивать со всеми, и со мною за компанию. А потом страдать от последствий. И он страдал. С меня – как с гуся вода, а на него, беднягу, на другой день было жалко смотреть.

Советская власть так приучила свой народ, что он не мог не пить. Целые поколения русских людей воспитывались с детства, что пьянство – конечно, зло, но зло неиз-бежное. Поэтому пьяниц терпели, перевоспитывали, лечили. Время от времени правительство назначало антиалкогольные компании, которые длились несколько лет, а потом забывались, оставляя в памяти анекдоты и шуточки. Но главная причина пьянства зрела десятилетиями, пока не выросла до невероятных масштабов в 90-е годы. И причина эта – бездуховность. Судя по статистике и наблюдениям  специалистов, именно в эти годы русский народ занял первое место в мире по количеству алкоголиков и пьяниц. Приведу только один пример — на каждого советского человека приходилось 53 бутылки водки в год. Сюда входят женщины и дети.  А к концу Советской власти умерли поколения, еще носившие в душе  дореволюционную память о Боге, которое позволяло им сопротивляться пьянству. В 90-е годы, если бы не началось возрождение православия на Руси – спились бы все. Поэтому нет ничего удивительного, что в монастыри, пришло поколение монахов, страдающих от пьянства, и мечтающих избавиться от этого недуга.


                *   *   *


Вскоре судьба моего друга-монаха улыбнулась ему: меньше чем за полгода после пострига он стал сначала иеродьяконом, а вскоре и иеромонахом, то есть священником-монахом. Но тут на него посыпались искушения. Сильно заболела его мама, а так как брат Женя не мог ничем помочь матери, отец Дионисий вынуждено стал проситься в долговременный отпуск по уходу за родными. Наш скитоначальник не сразу, но все же отпустил его, хотя и весьма неохотно, так как, вероятно, предвидел судьбу отпускаемого им насельника. Через полгода - год болезни, мама о. Дионисия умерла, а когда он вернулся в скит, вдруг пришло известие, что его брат продал дом… Вернее сказать – пропил, потому что денег он все равно не увидел. О. Дионисий опять взял отпуск и помчался спасать дом. Все эти события в жизни о. Дионисия совпали с тем, что большинство монахов нашего скита под разными предлогами сбежали из Гефсиманской обители. Главной причиной ухода большинства братии — была невозможность наладить нормальное общение с настоятелем, о. Феофилактом. Его строгость, страх перед ним, а главное - его гнев, — толкали монахов на оставление скита. А единственным выходом в таких ситуациях является бегство. Как говорится, монахи голосуют «ногами». Мало кто пойдет жаловаться  более высокому начальству, каждый «исчезал» из обители неожиданно и необратимо. Причем такие массовые побеги похожи на инфекционную болезнь — стоит уйти нескольким насельникам, как остальные «заражаются» таким способом сопротивления начальству, и через некоторое время тоже сбегают. Оглядываясь в прошлое — могу сказать, что в скиту из той братии, что подвизалась при мне, не осталось никого, за исключением отца Никона, верного помощника скитоначальника, но об этом батюшке отдельный рассказ.

Итак, монашеская судьба отца Дионисия, несмотря на быстрый «взлет», складывалась не лучшим образом. Не сумев вернуть себе дом и землю, не получив ни копейки денег за них, он вскоре похоронил и младшего своего брата, который допился до смерти. К тому времени в Гефсиманском скиту процесс ухода монахов стал необратимым - почти не осталось никого из прежней братии, поэтому о. Дионисий решил не возвращаться, а попытать монашеского счастья у себя на родине. Он вытребовал нужные документы и отправился к правящему архиерею в Новочеркасске. Тот направил его в восстанавливаемый скит в какое-то дальнее село за Доном. Через полгода отец Дионисий снова пришел к тому же архиерею с просьбой перевести его куда-нибудь в другое место. Причина перехода оказалась простая – жить среди сельчан и не выпивать с ними было невозможно. Все были какими-то его дальними родственниками и отказ с ними пить воспринимался как кровная обида. А выпивать о. Дионисию как я уже говорил не раз — было противопоказано! Архиерей, не долго думая, отправил иеромонаха Дионисия «окормлять» * (духовное наставничество) закрытую воинскую часть, где находилась махонькая, только что собранная из щитов, церквушка. Там батюшка должен был крестить солдат, отправляющихся в Чечню. Обычных прихожан в эту воинскую часть не пускали. И вот,  о. Дионисий постепенно стал хиреть в пустой церквушке. Он не обладал способностью располагать к себе людей, а военное начальство части, которое убедилось, что с этим батюшкой особо не выпьешь, и с ним не удается  весело пообщаешься – словом, офицеры стали его сторонится. Нрав у о. Дионисия, действительно, был суровый. Пойти к полковнику и попросить у него денег на облачение и иконы, отец Дионисий стеснялся, так и служил в стареньких ризах перед бумажным иконостасом. К тому же он не владел даром проповеди, поэтому молящиеся солдаты у него в храме были единицы. А между тем организм его уже привык к спиртному и требовал свое… Батюшка стал выпивать втихую. Так прошел год, пока он не почувствовал, что погибает…

Когда я рассказывал эту историю людям, мало знакомым  борьбой с искушениями, в ответ я слышал такие высказывания — «ну и что, что у него в храме не было прихо-жан — служи себе один, в окружении невидимых ангелов, которые всегда присутствуют в храме, в алтаре; раз ты – монах, терпи, еда — есть, храм — есть, где спать — есть, значит у тебя всё есть!!!»

Может быть это и правильно, но так могут рассуждать люди, не прошедшие школу борьбы с искушениями. Чтобы соответствовать их советам — надо обладать весьма сильным духом, надо быть невероятно твердым монахом, чтобы отвыкнуть от привычки выпивать, тем более, что вино тебе достается почти бесплатно… Особенно на Дону.

Через какое-то время, когда я уже перешел из скита в Лавру, о. Дионисий приехал ко мне посоветоваться, как со своим старым товарищем — он решил вернуться в скит… В наш Гефсиманский скит, где прошли лучшие мгновения его жизни, где он стал монахом, а затем и священником… Теперь там уже не было грозного о. Феофилакта — того повысили в епископы и перевели в Брянскую епархию. В скит поставили другого скитоначальника, так что, можно сказать, всё начиналось в жизни батюшки с чистого листа. Конечно, я поддержал его желание вернуться, хотя и не знал, как его там примут. Ведь там всё сменилось – настоятель, братия, обстановка. Единственным, кто там оставался из старой братии был, как всегда, отец Никон. Но о нем, я, как и обещал, расскажу в другом месте. Итак, оставив у меня свои вещи – рюкзак с  книгами, мирскую одежду, о. Дионисий поехал в скит…

Для полноты описания судьбы батюшки, я полагаю, что надо вернуться на несколько лет назад в 1999 год, когда мы вместе с Денисом (а таково его мирское имя) готовились к постригу в монахи.
 
Попробую включить в мое повествование часть дневника, который я вел в то время, хотя и отрывочно. Может, дневник не во всех местах повествует об о. Дионисии, но передает ту атмосферу скита во время нашего пострига, которую испытал и он. Кстати, чтобы вести дневник, я взял благословение у отца Феофилакта. На что тот иронически отреагировал: «Наверное, это будут записки о видениях, воспоминания об ощущениях,  и описания чувств, которые Вас посещают во время молитвы возле иконостаса… Люблю послушать всё такое… на исповедях.»

Я так понял, что романтические комментарии в моем дневнике должны быть исключены, хотя… как же без них?!

3. 03. 99.

Был на Духовном Соборе*.(В Троице-Сергиевой Лавре — совет старцев монастыря) Обсуждение на постриг. Нас от скита было двое: Денис и я. Вел и чувствовал себя более чем уверенно — потом даже стало не по себе: как это я перед святыми отцами и старцами стою без робости и без смирения? Если вспомнить год назад, когда обсуждался вопрос о принятии меня в послушники, то была полная противоположность — я трепетал, а наместник, отец Феогност в раздумии тогда сказал: Кто знает, м. б. когда-нибудь, он будет директором…

О. Феофилакт, присутствующий на соборе, переспросил: «директором Абрамцева?» — произошла неловкость — ведь в тот момент, как выяснилось позже, отец наместник сам готовился стать директором Лаврского музея(Ризницы), а переспрашивая, о. Феофилакт, уточнял, как бы сомневаясь, куда меня определяют. Впрочем, все это ерунда, и, м.б., только мои воображения…

Итак, на Соборе меня оставили совмещать «в качестве исключения» работу в Лавре по созданию Православного музея (см. главу о Всеправославном музее) и работу в музее Абрамцево, в качестве зам. дир. по научной работе. Но меня предупредили главное — становиться монахом и проч.
 
Одни искушения кончались, начинались другие. Помню, как лаврские отцы на соборе смотрели в мою сторону, вероятно, с внутренним сочувствием и, думали: еще одного инока вместо уединения и безмолвия бросают в строй внешних делателей ограды Церкви… Кто-то из них даже пытался меня напутствовать словами: «Но не эти послушание - главные, главное — стать монахом!» — А я тогда уже облачался в броню своей гордости — вот, мол, какой я нужный для Церкви человек: «и жнец, и швец, и на дуде игрец»!

6. 03. 99.

В Абрамцево приезжали служить с о. Варнавой. А он забыл, оставил свой крест наперсный в скиту. Что делать, как же батюшке без креста служить? Нашли выход, сняли крест со стены (экспонат), я дал натель-ную цепочку от своего креста, все опасался, что она не выдержит и лопнет — но послужили…, всё Слава Богу обошлось!

10. 03. 99.

Вчера позвонили в скит, сказали, что срочно, что необходимо немедленно, что «сей секунд» надо лететь в Лавру на примерку. Там на Колокольне располагалась пошивочная мастерская. Матушка Люба, швея, помоги ей, Господи! Когда в первый раз облачился в полное монашеское одеяние — себя не узнал в зеркале, нет, это точно не я!!! Одновременно шили облачение и для моего будущего спостриженника — Дениса.

Мотаюсь на электричке: Москва — Сергиев Посад — Москва — Абрамцево… Навожу в московской квартире «суперуборку» — батюшка благословил сдать квартиру.

11. 03. 99.
Вспомнил, хотел почитать о постриге — зашел в скитскую библиотеку и, увидев полки, битком забитые православными книгами и творениями св. отцов, я, за-глядевшись на обилие духовных творений, сказал: «Эх, когда же будет время прочитать всё это..?!»

На что о. Феодосий, несший послушание библиотекаря, ответил: «Эх, Димитрий Петрович,(в скиту до пострига старшая братия обращалась ко мне по имени – отчеству) вот когда ляжем в могилку отдохнуть, тогда-то над нами всё это ангелы и прочитают».

За неделю до Пострига я встретил в Лавре архимандрита о. Тихона, настоятеля Свято-Тихоновского Калужского монастыря, которому я реставрировал несколько раз иконы. Узнав, что мне вскоре предстоит постриг, он дал мне советы и предупреждения, которые мне оказались потом просто бесценны. Жалко, что никто в скиту меня не напутствовал так, как это сделал сочувствующий мне чужой батюшка. Вот эти советы вкратце: Надо быть готовым к тяжелым физическим испытаниям – три дня стоять во время всех служб на солее* (выступ перед иконостасом) на виду у всех в храме – это далеко не простое испытание. Надо хорошо выспаться накануне, чтобы не клонило в сон во время службы. Надо сдерживать себя в питье и еде, иначе организм может дать сбой. В алтарь надо взять с собою теплую одежду, чтобы за три дня не простудиться. И т.д. и т.п. Когда я слушал о. Тихона, мне казалось, что батюшка преувеличивает значение своих советов, меня в тот момент больше беспокоил духовный аспект пострига, а он меня отвлекал на телесные последствия… Только потом я понял, насколько нужными оказались советы этого батюшки, к которым я тогда отнесся снисходительно.

«Монашествующим известно, — пишет один из жизнеописателей старца Варнавы, — то значение, которое имеет пострижение для постригаемого. Этот момент неизъясним, он действительно перерождает всего человека. Постригаемый забывает в это время все, кроме Бога. Момент пострижения остается в душе на всю жизнь. Те же чувства, на-верное, испытывал и новоначальный инок. Он видел и сознавал, что теперь перед ним лежала одна дорога, одна цель: монашеские подвиги, молитва, пост и постоянная бдительность над   

4. 04. 1999.

1 апреля состоялся постриг. Общая решимость была. Когда началось — пришла даже радость. Потом локти в кровь, когда полз, и «срачица»*(нижняя одежда в виде длинной рубашки) трещала. Начали читать Евангелие, а я «по привычке» снял клобук — оказалось, что нельзя. И мой невпопад еще и еще повторялся. Вдруг слышу: « Нарекаю, монах Ермоген…» — почувствовал разочарование. Позже понял и полюбил это имя. Но тогда не смог избежать искушения на батюшку: «Монах Дионисий и монах Ермоген, вместо тех гнилушек» — такие монашеские имена получили мы вместе с Денисом. А под «гнилушками» имелись в виду первыми сбежавшие из скита два монаха с такими же именами, как у нас.

Но потом понял, что волей Божией получил это имя, пускай у батюшки и свои причины, а у Господа — свои.

Началось бдение… Первая ночь в алтаре и чтение почти без сна и подкрепления: не мог успокоиться и чувствовал необычайное волнение. Наутро пятничная великопостная  служба — аж восемь часов стояния пред иконостасом у всех на виду. Засыпал прямо стоя, валился, вздрагивал и просыпался, хватаясь за ограду на солее.
 
Решил, что лучше все время держаться за металлическую ограду, но рука замерзала — металл холодный, пальцы разжимались, ноги тоже мерзли — тапочки оказались слишком маленькие, носки не спасали. Батюшка выручил — дал свой коврик, я стоял — то стаптывая тапки, то босиком на коврике… Наконец решился и перед вечерней службой одел свои сапоги. О.Феофилакт тут же одобрил, хотя и собирался поискать сам мне другие тапки, побольше. (Понимай, что обувь своя, стала монашеской). В левой руке все время крест со свечкой, рука уставала держать даже такой легенький деревянный крест. Я подвязывал ее четками, наподобие перевязи для раненой руки.
 
Первую службу чудом выстоял: всё, что могло болеть — болело. Голова, ноги, сердце, позвоночник, поясница, лопатки, судороги в пятках, мерзли пальцы на руках и ногах, саднило горло, кашель, сон валил с ног, всё плыло, как во сне… Обострились и напомнили о себе старые болезни — (язва в поджелудочной, стоматит во рту, даже пломбы в зубах — и те ныли). Временами казалось, что не устою — упаду через секунду, но Господь милостив… Всегда приходил в подкрепление. Сильно заболела голова.

К вечеру голову отпустило — съел еще  ; таблетки, что принес мне о. Ф., и страшно потянуло в сон. А еще Вечерняя служба — еще четыре часа стоять… Не знаю, как и выстоял.
 
В конце первого дня бдения (пятница, ночь) принесли подкрепиться — просфорки. Мы, с о. Дионисием, ели их и радовались жизни, кажется, вкуснее свежих просфорок я никогда ничего не ел! Запивали кипятком, и пили, пили, страшно хотелось горячего кипятка! (Забыл предупреждение архимандрита Тихона – не увлекаться питьем).

Тут же навалился сон, вдруг проснулся от острого желания бежать в туалет, а одному нельзя, только вдвоем, так заповедал о. Ф. Но я не вспомнил даже и побежал, не зная, то ли мне это снится, что я бегу один, без Дионисия, то ли наяву. Некогда было раздумывать, бежал, забыв про мантию, она же длинная-предлинная, и всю снизу замарал в грязи. Когда увидел, подумал: «О, нет, это — сон! Дурной сон! Я сейчас проснусь, и всё окажется хорошо…»

Оказалось, нет. Мантию, рясу, подрясник, даже крылья клобука*(головное монашеское облачение) — всё запачкал уличной грязью. Когда вернулся в алтарь, ужаснулся и захотел проснуться, но нет. Явь. Пришлось остаток ночи коротать в чистке облачения: методично чистить, все попеременно снимать с себя, сушить на батареях, оттирать и перетряхивать. (Значит, понимай, как предзнаменование, особенно, что придется снимать и чистить).

Второй день бдения — Лазарева суббота — была значительно легче, даже веселой. Удалось поспать между службами, не слышали грохота разбираемых строительных «лесов» в алтаре. Мы, с  о. Дионисием, дрыхли без задних ног, пришел о. Ф. и со значением сказал: «Ну и сильны же вы спать…». Впрочем, голова продолжала болеть, и тошнило, когда повели на обед — ничего не мог впихнуть в себя, только пару ложек картофельного пюре и компот, но язва успокоилась и этим. Этого хватило организму на подкрепление. Служба была значительно короче — праздник, суббота.
 
Примечательно, куда посадили нас с о. Дионисием за стол — за наместничий стол, слева, под иконы. На этом месте я уже один раз сидел, когда впервые приехал в скит вместе с музейными сотрудниками на экскурсию. Тогда за свой стол настоятеля о. Феофилакт пригласил нашего директора, который стал звать и меня сесть рядом, но я всячески отказывался, желая отсидеться в сторонке, но не удалось. О. Ф. позвал и меня к нему за стол. Теперь этот случай вспомнился как предзнаменование.

Вечернюю службу в субботу (т.е. бдение к Входу Господню в Иерусалим) мы простояли даже бодро — хотя, конечно, очень хотелось спать и спать…

Последняя, 3-я ночь в алтаре была слишком спокойной: правило мы вычитали заранее, и залегли около пол первого. Наутро я встал совершенно бодрым и довольным, ничто не предвещало тяжкого испытания…
 
Предстояла Двунадесятая праздничная служба: Вербное Воскресение.  После «Святая святым» нас пригласили в алтарь, и о. Ф. сам причастил подле престола. Сам налил еще по полной кружке теплоты и дал потребить. Я возвеселился, возрадовался и осмелился даже попросить навестить сына, пока тот не уехал в Германию. Но о. Ф. запретил  до Пасхи покидать скит. Мы с  о. Дионисием пошли назад на солею довольные, подкрепленные горячим вином, бодрые и веселые.

Началось причащение. Обычно в скиту причащаются около 20 человек. Но был праздник. Народу было раза в три больше. Однако, исповедь в тот день принимал не о. Никон, а о. Николай, который исповедовал очень медленно, и причащение специально замедляли, чтобы все успели исповедоваться. Женщины тянули и повто-ряли «Аллилуйя», и казалось, что это никогда не кончится.

Вино перестало возбуждать, началась «регрессия». Я тоскливо смотрел, как не убывает очередь у о. Николая, и как тихо-тихо движется причастие у о. Никона. Все настолько замедлилось, затянулось, застыло, что мои коленки заныли, подкосились и обессилили. Уж лучше бы не пить теплоты… Внутри опять проснулась язва, начало мутить, крутить, выворачивать наизнанку… мои кости продолжали ныть и даже стонать. Уж лучше бы  я не пил столько теплоты… Проснувшаяся старая язва не давала покоя, колола, дергала, достала… Но я еще кое-как держался, хотя чувствовал, что еще минутка — другая, и я упаду прямо на колени, а там будь, что будет… Поглядел на о. Дионисия, его взгляд выражал тоску и страдание, наверное, с ним творилось нечто подобное.
 
Не описать, что испытывала моя грешная плоть, что чувствовало мое тело — за какие-то 20 минут, пока шло причастие, я потерял все силы, твердость и качался, держась за ограду, как пьяный… Сознание мутилось, в глазах темнело, мне было так плохо, что первый день стояния, ни в какое сравнение не шёл.

Спасли меня только Божья помощь, заступничество Пречистой, и молитвы священномученика Ермогена…

Господи помоги! — И Господь помог. Всё кончилось, когда кончилось причащение, мои муки прекратились,  хотя после Причастия была еще проповедь, которую провел о. Ф., а он, как известно, говорил всегда блестяще, умело, но в этот раз казалось, что невероятно долго… Потом было еще освящение Ваий — но почему-то я смог стоять, ко мне вновь вернулись какие-то силы, с помощью Божьей.

А затем и финал службы.

7. 04. 99.

Благовещение. Когда о. Евстафий спросил, трудно ли было стоять три дня — я вкратце ответствовал, а он — А как ты думал, три дня подряд причащаться, и скорбей не иметь? (— на самом деле мы причащались только на последний, третий день).
Я: Что же, священство каждый день причащаются, значит, каждый день терпят подобное..?
Он: Священство — это другое. Им дарована благодать, которая их бережет от скорбей.


8. 04. 99.

Страстной Четверг. Читал вслух на клиросе и подпер голову рукой. Неожиданно мою руку выбили из под головы, так что я даже не успел испугаться. Предо мною — о. Ф. Он как рявкнет на весь храм:
— Вы кто — монах или философ?! Бросьте свою философскую позу!!! Вы в монастыре!..

Пришлось приосаниться и перестать предаваться мечтаниям. Ведь я как нарочно, точно разфилософствовался… «Вот сейчас я монах. Значит вскоре возможно, что о. Ф. меня рукоположит в иеродьяконы, а там, глядишь, и в иеромонахи. А затем…» И чего только мне не наползло в голову! Я дошел уже до того, что надумал пойти и отказаться от дальнейшего продвижения по этой лестнице…
 
Вовремя меня оторвали от философии…

Наступала Пасха. И прямо под праздник, вдруг привезли моего сына Ивана попрощаться со мною. Наверное, переживания перед Постригом и сам Постриг наложили особенный отпечаток у меня на лице, потому что сын смотрел на меня не отрываясь, и несколько раз повторил: «Какое у тебя лицо, я никогда не видел такого лица…» А какого «такого»? - я так и не успел у него спросить. Увезли моего сына в Германию… Наверное лицо было измученное, но я внутренне этого не чувствовал, а светился внутри от счастья. Я стал монахом! Правда, пока лишь по определению, не по сути…
 
                *   *   *
   
«Внешнее наблюдение имеет  важное значение для человека (…) как еда имеет существенное влияние на тело, изменяя его состав, так и наблюдение определенным образом изменяет состав души, дает материал для основы характера». – св. Феофан еп. Вышинский.

Чтение святых отцов Церкви дает невосполнимую помощь монаху. Отец Дионисий всегда таскал с собою в рюкзаке кучу тяжелых книг. Я недоумевал по этому поводу – ведь такая тяжесть может отбить охоту читать, на что о. Дионисий усмехался и говорил: «Своя ноша не тянет». Он постоянно, каждую свободную минуту, если не молился — то читал. «Чтение, помноженное на наблюдательность дает монаху прекрасные плоды рассудительности», — цитировал он мне из святоотеческого наследия…


                *   *   *


   Отец Дионисий был наречен таким именем в честь святого Дионисия Радонежского. Можно, конечно, соотнести его имя с древнегреческим и древнеримским «богом» вина, веселия и винопития. Но это никак не относится к св. Дионисию Радонежскому. Читая житие этого святого поражаешься тому обилию злоключений, что выпали на долю этого страстотерпца. Начиная с детства, когда его били и преследовали дети за его отличие от них — мальчик не любил и избегал шумных игр и веселья, - до продолжения в зрелом возрасте, когда его «братья-монахи» обвинили св. Дионисия  в ереси и даже травили дымом*(По свидетельству его жития, шесть недель его держали на полатях в дыму),  лишали причастия, отлучали от священнослужения, заставляли класть до тысячи поклонов в день, одним словом мучали своего собрата до тех пор, пока приезжий патриарх Иерусалимский Феофил в 1620 году не заступился за него. Тогда уже и наш патриарх Московский Филарет разрешает от запрещения и восстанавливает преподобного архиманд-рита Дионисия во всех правах и власти как игумена Троицкой обители.

Каждый монах стремится подражать и быть похожим на своего святого, в честь которого он пострижен. В одном я точно уверен — мой друг, иеромонах Дионисий был схож с Дионисием Радонежским в том, что — он во всех своих бедах и несчастьях винил только одного себя. Как и его святой соименник, он был нелюдим, стремился уйти от шума и суеты, любил тишину келии… Любил молитву.

      Перехожу к печальному концу моего повествования об отце Дионисии.

      Мы в первую очередь видим чужие грехи, особенно, если в прегрешениях замечен наш ближний, уж тут мы не упустим его припечатать словом и обличением. А свои грехи мы не видим, либо не замечаем. И еще мы видим, как другие грешат, а как они каются — мы не видим, не знаем, или не хотим знать… О.Дионисий, вскоре после возвращения в скит был отлучен новым настоятелем от служб. Причина всё та же – пьянство. Видно не смог удержаться батюшка от своей привычки и ухитрился попасть на глаза новому начальству. А как всё хорошо начиналось – ему вначале дали отдельную келию, поставили в очередь на священнослужение, доверили исповедовать причастников…
 
      Поистине, враг не дремлет…
«Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш, диавол, ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить».  (1Пет. 5:8).


                *   *   *

Иногда отец Дионисий приезжал ко мне в Лавру печаловаться и скорбеть. А что толку — в скиту теперь его воспринимали, как обузу. Его поставили на тяжкие послушания, наравне с трудниками, и пока еще не гнали, надеясь, что он переменится. Но он уже катился по наклонной. Как печально видеть, когда человек уничтожает себя. На твоих глазах происходит падение и ты не можешь ничем остановить его или замедлить эту беду. Ни слова, ни твои доводы – ничего не действует на несчастного пьющего. И только молитва может помочь в таких случаях.


Повторная жизнь в Гефсиманском скиту стала для него тяжким испытанием. Новое скитское начальство не доверяло ему никакого духовного послушания, кои положены для священников, а от работы трудником он изнемогал. Организм его, отравленный вином, требовал каждый день долю этого яда, сопротивляться которому батюшка не мог. Одна-жды, холодной осенью, он пришел ко мне во время урока в иконописную школу и попросил денег под предлогом, что у него сегодня — день рождения. Одет он был в грязную одежду, как бомж, без намека на монашеское облачение, на босых ногах торчали нелепые шлепанцы, вид его не вызывал никакого почтения — только жалость и сострадание. Я спросил его о ските. Он ответил, что ушел оттуда.
 
— Куда же теперь?
— Вот отпраздную день рождения и поеду во Владимирскую область в скит…
Он назвал какую-то деревню, где по слухам всех принимал к себе в скит какой-то старец.
 
Я дал ему денег, сильно сомневаясь, что эти деньги пойдут на пользу. С тех пор я уже ни разу не видел его. Несколько лет об отце Дионисии меня спрашивали его дальние родственники, звонили по телефону.

Интересовались о нем и бывшие насельники Гефсиманского скита, которые в большинстве своем переселились в Троицкую Лавру. Отец Евстафий предупреждал, что пока не получены точные сведения о смерти о. Дионисия — за него следует молиться как за живого.  Что мог я им ответить, если сам ничего не знал! С каждым последующим годом память о моем спостриженнике стиралась и угасала.

Боже, сохрани и помилуй отца Дионисия, и его молитвами помилуй нас грешных!