13. Унтерменш. Глава XIII

ГЛАВА XIII

1

Накануне отъезда я был у доктора. Я спокойно и уверенно отвечал на вопросы, говорил, что все осознал и никогда не вернусь к тому, что меня убивает. Естественно, я умолчал о флакончике в рабочем сейфе, как часто в последние дни мне снится, что я колю морфин, и о многом другом.

После мы с Алесей немного посидели в пивной. Я взял пару бокалов вайцена, Алеся заказала воды, но постоянно таскала у меня соленые орешки. Потом покормили уток в озере и прогулялись до «Грюнвальдена».

Возле стадиона было многолюдно, кучковались компании, делались ставки, больше осторожные. Алеся заметила, что в городе в последнее время прибавилось калек.

Я подошел к стенду, где вывешивались обзоры матчей, таблицы плей-офф и другие новости. За результатами игр я следил не так фанатично, как когда-то, однако все-таки старался не пропустить что-нибудь интересное. Ведь случалось разное. Вспомнить хотя бы первый розыгрыш Чаммер-Покаля[1] в тридцать пятом. Кто бы поверил, что клуб региональной лиги «Беролина» Берлин сумеет сенсационно выбить из турнира сразу два клуба Гаулиги: гамбургскую «Викторию» и «Форвертс Разенспорт» Гляйвиц? Хорошо, что Гессен Ханау-93 в одной восьмой поставил берлинцев на место.

А в декабре того же года, в Дюссельдорфе мы мерзли с Хорстом и Кристианом на трибуне Райнштадиона. «Нюрнберг» тогда забил «Шальке» два немыслимых гола.

Тридцать пятый... Прошло каких-то семь лет, а кажется, целая вечность.

— Отслеживаешь полет Золотого Фазана? Не тревожься, твои львы[2] пока держатся. Но до финала вряд ли доберутся даже с арийским параграфом.

Я обернулся.

Кристиан был нагружен покупками, но улыбался, как счастливый болван. Рядом с ним стояла приятная, хорошо одетая девушка. Она качала коляску и немного застенчиво улыбалась.

— Ну, в любом случае, ваша еврейская «Бавария» уже вылетела, — ответил я скорее в шутку и тепло поприветствовал старину Кики. Он представил меня своей невесте, Анне. Девушка ответила, что наслышана обо мне много хорошего.

Алесю она обняла, как старую знакомую. Стоило Алесе наклониться к коляске, губы ее сложились в умильную трубочку, а руки потянулись внутрь:

— Это кто здесь не спит? Плюшечка моя сладенькая!..

Кристиан прикрыл ухо рукой. Сквозь визги и сюсюканье спросил:

— Харди, ты не обиделся, что крестным отцом будет Хосси?

— Брось, хватит с меня и двух крестников.

— Слава Богу. Ты не ответил на мое приглашение, я решил, что это протест.

— Что за приглашение? — спросил я.

— Как? — удивилась Анна тонким, почти детским голоском. — Завтра крестины. В одиннадцать. Разве вам не передали?

Кристиан и Анна посмотрели на Алесю. Покачивая ребенка на руках, она ответила с некоторой неохотой:

— Я говорила. Разве нет?

В этот момент малышка закричала, и Анна взяла ее на руки, сказав, что им пора. Кристиан тоже засуетился, попрощался до завтра и поспешил за невестой. Случайная встреча закончилась так же внезапно, как и началась.



Осенний парк был тих и малолюден. Алеся собирала в букет опавшие листья, какие-то веточки с ягодами, поздние цветы. Закончив, указала на скамейку возле небольшого мостика и предложила передохнуть. Я смахнул листья и сел. Алеся устроилась рядом, положив голову мне на плечо, и смотрела в серое небо.

— Как ты могла забыть про крестины? — спросил я.

— Забыла. Или ты ничего не забываешь? К тому же ты все равно завтра уезжаешь в командировку.

— Это будет поздно вечером. В одиннадцать я успеваю быть на крещении. Кристиан — мой друг. И это важное событие для него.

— Такое важное, что ты даже не спросил, кто у него родился, — съязвила Алеся.

— Завтра узнаю, — ответил я.

От порыва ветра деревья над головой зашелестели, и на нас посыпались листья. Алеся рассмеялась, отряхиваясь, сняла с моей шляпы большой желтый лист и добавила в свой букет. Затем снова прижалась ко мне. Ее лицо почти касалось моего, а губы были совсем близко.

— ...Харди, можно я кое-что спрошу? Что меня очень беспокоит, — прошептала она после поцелуя.

— Конечно, спрашивай, — как пьяный заверил я. Впрочем, вопрос меня отрезвил.

— Флори в чем-то подозревают, да?

— Почему ты так решила?

— Людей арестовывают пачками и бросают в концлагерь. Не надо ничего делать, достаточно сказать лишнее, или наоборот, промолчать, когда все вокруг осуждают или восхищаются… И вот ты говоришь, чтобы я держалась от Флори подальше, а ведь ее отец — коммунист. Соратник Эрнста Тельмана[3], немецкой коммунистической легенды! Не так уж трудно сложить одно с другим.

— Милая, ты ищешь черную кошку в темной комнате, где ее нет. Я просто беспокоюсь о твоей безопасности. Дружба с одним красным дьяволом стоила моей сестре жизни. Честно, я не знаю, что с Флори, но рисковать тобой я не хочу, — ответил я.

Мимо нас прошла фрау с детьми.

— Хочешь сказать, если бы не Клаус, жизнь твоей сестры сложилась счастливее? — задумчиво спросила Алеся, когда мы снова остались одни. — Не думаю...

— Что ты имеешь ввиду?

— Помнишь, ты как-то просил разобраться на чердаке? Я случайно нашла там тайник Евы, а в нем ее дневник, несколько писем, фотографии, рисунки...

— Дневник? — удивился я. Не знал, что Ева вела дневник. — Почему ты не отдала мне его сразу?

— Так получилось. Не хотела, чтобы мы опять поссорились. Видишь ли, там все по-другому, не так, как ты тогда мне рассказал.

Алеся все еще обнимала меня, но по ее голосу было ясно — это упрек. Это после того, как сама призналась, что читала чужие мысли.

— По-другому? — усмехнулся я. — Что же? Что этот урод не вскружил ей голову, и не из-за него она полезла в петлю?

— Ничего он ей не кружил! Он выступал на тайном собрании Коммунистической партии Германии[4], вместе с отцом, и произвел на нее огромное впечатление. Пять страниц ее дневника об этом вечере. Зарисовки, цитаты… И полное согласие с тем, что он говорит, — сказала Алеся и осторожно добавила: — Харди, ведь Ева отдалилась от тебя не потому, что влюбилась в коммуниста. Ты окончательно принял сторону национал-социалистов, хотя от социалистов там ничего и нет. Ты принуждал ее посещать с тобой партийные мероприятия и восхвалять фюрера...

— Она просто не понимала до конца красной угрозы.

— Зато очень хорошо понимала угрозу нацизма и изобразила Гитлера в виде играющего на дудке крысолова, который уводит в кровавую реку молодых девушек и юношей. Пророческий рисунок.

— Не знаю, что она там рисовала, — ответил я с некоторым раздражением, — Ева была тихой домашней девочкой, пока не встретила этого урода. Стала повторять за ним глупости, как попугай. Пошла против собственной семьи. Чем все это кончилось, ты знаешь. Так в чем я был не прав?

— Ты что, не слышишь меня? Или не хочешь слышать? — Алеся подняла голову и недовольно посмотрела: — Они познакомились на партийном собрании! Как же она туда попала, тихая домашняя девочка, расскажи? Первая запись в ее дневнике сделана за полгода до встречи с Клаусом. Ева написала, что не понимает, почему никто в обществе не видит чудовищной угрозы, исходящей от нацистов? Почему бюргеры закрывают глаза на аресты коммунистов и членов профсоюзов? Более того, они сами выдают своих вчерашних соседей и называют антихриста-Адольфа «божественным»! Она рисовала Тельмана, разрывающего тюремные решетки. Писала, что Гитлера, как и других капиталистических марионеток, трясет от красной звезды, как черта от креста. Поэтому он и строит концлагеря и бросает их туда с такой ненавистью... И что ты заладил? Уродец, уродец... Клаус был очень красивым парнем! Я видела фотографии. Блондин, высокий, широкоплечий. Простой рабочий с завода, набивший крепкие кулаки в стычках с нацистами и полицией. Да он же… Спартак! Бунтарь-гладиатор! Разве в него можно было не влюбиться? А его письма? Он не писал пошлостей. Только о будущем Германии, о недопустимости войны, о том, что глупо умирать за чей-то капитал и людоедские идеи, которые ему служат... Он осуждал рабство и эксплуатацию в Америке и европейских колониях… Не смотри так, все это есть в ее дневнике, я ничего не выдумываю! Они называли друг друга в письмах Роза и Карл. Как Роза Люксембург и Карл Либкнехт[5]. Вместе читали Маркса, Ленина, восхищались рабочими в России, которым удалось революционным путем свергнуть многовековых паразитов и угнетателей и построить свое собственное государство... Первое в истории человечества свободное государство рабочих и крестьян!

Алеся захлебывалась комплиментами, глаза ее блестели. Она не просто симпатизировала этому недоноску, она им восхищалась! Но что гораздо хуже — она открыто восхищалась идеями. Предостережения отца снова вспыхнули, как сигнальный огонь.

— Что дальше? Что ты хочешь мне этим доказать? — перебил я и достал сигареты.

Алеся смутилась и менее эмоционально, скорее грустно ответила:

— Не знаю... Наверное завидую. Когда двое не только любят друг друга, но и разделяют одни и те же убеждения, даже готовы умереть за них, это больше, чем любовь...

— Убеждения были у него. У нее их не было.

— Были! Когда вы заставили Еву отказаться от Клауса, она продолжила рисовать антифашистские плакаты и карикатуры, за что попала в полицейский участок.

Чертов дневник…

Я стиснул зубы. Вспомнил, как с отцом обыскали комнату Евы и нашли в вентиляционной отдушине целую стопку листовок. Отец потребовал немедленно признаться, кто ей их дал, когда, зачем. Но Ева молчала. Это был первый и последний раз, когда отец ударил ее. В ответ она вскинула голову, подняла правую руку и сжала ее в кулак. Мне было больно смотреть, но, если бы этого не сделал мой отец, это сделал бы я. Красную ересь нужно выбивать любой ценой. Цель, как известно, всегда оправдывает средства.

— Харди, прости, что опять поднимаю эту тему. Ты спросил, почему рассказываю только сейчас? Мне кажется… нет, я уверена! Ева была бы счастлива, если бы услышала то, что ты рассказал Хорсту... Это было ее мечтой, чтобы ты был рядом с ней, по одну сторону. Несмотря ни на что, она любила тебя…

— Бывает, — ответил я, вставая. Я понял, к чему клонит Алеся. Надо было закончить разговор и поспешить домой. Темнело, и ветер становился холоднее, к тому же я выпил слишком много пива. Но Алеся, казалось, не замечала, что зажглись фонари.

— Харди, все эти дни я жду, что ты вернешься к тому, что сказал. Но ты молчишь. Почему? — спросила она. — Неужели ты доверяешь журналисту грязной нацистской газетенки больше, чем мне?

— Малышка, что за выражения? Нет, конечно. Просто в прошлый раз я был немного пьян и устал...

— Ты не так уж много выпил. Не понимаю... Ты что сейчас отказываешься от своих слов?

Я набрался терпения. Поменявшийся тон не предвещал ничего хорошего.

— Милая, как бы то ни было, ты снова со мной. Разве это не главное?

— Нет, не главное. Ответь, то, что ты сказал Хорсту, было правдой? — настаивала она, как на допросе. — Да или нет?

— Да. Это правда, — ответил я после минутного раздумья, — но это может стоить мне не только карьеры, но и жизни. Так что давай не будем возвращаться к этому. Идем домой? Холодает. Не хочу, чтобы ты простудилась.

Алеся не ответила, посмотрела на свой букет и, словно разочарованная, оставила его на скамейке. Она взяла меня под руку, и мы молча пошли по дорожке парка к выходу.

***

Вечер прошел ничем не примечательно. Алеся уточнила, во сколько я уезжаю, нужна ли ее помощь, а затем поднялась к себе в комнату. Я тоже был занят своими делами и только перед тем, как лечь спать, постучал к Алесе, чтобы забрать дневник сестры. Решил, что безопаснее будет держать такие вещи при себе.

За дверью послышалась какая-то беготня.

— Харди? Что случилось? — спросила Алеся, выглянув.

— Ничего. Просто ты забыла отдать мне дневник и пожелать приятных снов, — ответил я.

— Давай до завтра? Не помню, куда его положила, — сказала Алеся и поспешила зарыть дверь. Но я успел просунуть ногу в дверной проем и повторил, что хочу получить дневник сегодня. Алеся неохотно впустила меня.

Признаться, я подумал, что она подобрала очередную кошку или снова кроила не как положено, в мастерской, а у себя в комнате, поэтому и попыталась захлопнуть дверь прямо у меня перед носом, зная, что это мне не понравится. Но в комнате было тихо и прибрано. Разве что кровать была разобрана, и горел ночник.

— Что делаешь? — спросил я.

— Сплю, — ответила Алеся и, накинув халат, вышла из комнаты. Она вспомнила, где оставила дневник.

Я подошел к кровати и потрогал простынь и подушку — они были холодные. Значит, спала… Оглядев комнату повнимательнее, я поднял с ковра вязальную спицу. В углу, возле кресла стояла корзина с рукоделием.

Вероятно, Алеся вязала, когда я постучал. Она в спешке побросала все в корзину, уронив при этом спицу. Алеся, скорее всего, не хотела признаваться, что у нее появилось свободное время после того, как Марта и прислуга вернулись в дом.

Я положил спицу в корзинку, и вдруг мне на глаза попался крошечный розовый носочек. Я порылся еще и нашел шапочку, которая налезла мне разве что на кулак, что-то вроде рубашки и другие вязанные детские вещи.

Алеся вернулась с толстой тетрадью в руках, но, увидев меня возле своей корзины, застыла. Она улыбнулась и быстро заговорила:

— Это подарок для Анны, малютке. Пообещала, а ничего не успеваю. Придется ночью вязать!..

Я смотрел на Алесю до тех пор, пока фальшивая улыбка не сползла с ее лица. Она положила дневник на стол и села на кровать, опустив плечи.

— Значит, все-таки не отравление и не одеколон? — спросил я. — И как давно?

— Доктор сказал, семь недель, — ответила Алеся, потирая шею.

Я посмотрел на календарь на стене, пытаясь отсчитать время. Алеся заметила и сказала:

— Тогда, в твоем кабинете.

— Ты поэтому хотела уехать? — спросил я.

— Александр сказал, что ребенок тебе не нужен. Он родится нездоровым, потому что от наркоманов дети не рождаются нормальными, и его сразу отправят в газовую печь… как генетический мусор... — и без того приглушенный голос Алеси стал еще тише. — Я хотела в Базель, куда меня приглашали… Подумала, Швейцария все-таки нейтральная страна... Возможно, оттуда потом мне было бы легче вернуться домой...

Я ухмыльнулся. Нейтральная Швейцария! на курортах и в лечебницах которой поправляет здоровье весь вермахт. Менее забавно, как получилось, что Алекс узнал о ребенке раньше, чем я. И совсем не смешно, что Алеся до сих пор не отказалась от своей безумной идеи вернуться в большевистскую Россию.

— Харди, — подняла на меня глаза Алеся и сказала, как ультиматум: — я не буду делать аборт. Это мой ребенок. Мой.

— Завтра поговорим. Ложись спать, — сказал я и вышел.

Подумал, как же все не вовремя! Вот дерьмо!..

2

Новорожденную крестили в Петерскирхе. Под торжественное пение Хорст и молодая девушка, крестная, с младенцем на руках подошли к серебряной чаше, украшенной цветами, и священник полил на головку ребенку святую воду. Девочка оказалась настолько горластой, что после таинства священник с улыбкой заметил, что побоялся, как бы снаружи не рухнул «Старина Петер», девяностометровая церковная башня, и город едва не лишился одной из своих достопримечательностей.

Профессорский дом, куда после крестин на вечеринку были приглашены родственники и самые близкие друзья, располагался недалеко. По сравнению с особняком Линд он выглядел скромнее, но был уютным и милым. Если бы не моросящий дождь, то отпраздновать счастливое событие можно было бы под открытом небом, в небольшой садике возле дома.

Гостей собралось около двадцати человек. Пока одни мирно беседовали в ожидании обеда, другие — молодые девушки, подружки Анны — шутили, громко смеялись, ставили веселые пластинки и под них танцевали друг с другом.

В поисках счастливого отца мы с Хорстом поднялись на второй этаж и заглянули в детскую. Там пожилая фрау объясняла, как правильно пеленать ребенка. Алеся, Флори и Анна и Кристиан внимательно слушали. Фрау обращалась с ребенком так уверенно, будто это была кукла.

—…Бывает, малыш чем-то подавился, — со знанием дела сказала фрау. — Потому что пройдет совсем немного времени, и он будет тащить в рот все! Не пугайтесь. За ножки берете, подвешиваете, как Пиноккио, слегка трясете. Однажды у моей дочери так застрял кусочек яблока. Вылетел. Все в порядке!..

Увидев нас, Кристиан вышел и провел по коридору в рабочий кабинет своего тестя.

— Располагайтесь, друзья моя, как я рад видеть вас! Жаль, что Алекс не смог приехать, — сказал Кристиан, усаживаясь в кресло, обитое темной тканью.

— Укатил на очередное автомобильное шоу?

— Не сказал. Написал лишь, что постарается успеть.

— А почему так долго тянули с крестинами? — Хорст достал из огромного библиотечного шкафа какую-то книгу и листал ее, попутно поглядывая на нас. — Крошка появилась пятнадцатого сентября...

— Семнадцатого, — поправил Кристиан.

— …тоже число хорошее. А крестили в канун дня всех святых?

— У нас были некоторые разногласия, поскольку отец Анны лютеранин. Но мы решили воспитывать ее в католической традиции. А потом долго выбирали имя, и на этот раз пришлось уступить дедушке, — Кристиан с уважением посмотрел на портрет Отто Бисвангера над камином, — и наша маленькая принцесса стала Хельгой. Что в переводе с древнескандинавского означает "прекрасная".

— Неплохо, — ответил Хорст и тоже поднял глаза на профессорский портрет. — Так понимаю, у малышки нет другого шанса, кроме как пойти по вашим стопам. Литература у нее в крови.

— Хорошее немецкое имя, — согласился я. — Поздравляю. Даже не верится, что все сложилось.

— Да! С языка снял! — воодушевился Хорст. — Рубрика: "Шокирующие истории". Срочно в номер! Скажи, как? Как после десяти лет заключения ты все-таки решился на побег?

Кристиан снял очки, протер стекла.

— Я сам не до конца понял. Может, Божественное провидение? — задумчиво произнес он. — У Джеймса Джойса, это ирландский писатель, в «Дублинцах» есть замечательный рассказ. Эвелин, героиня, не может уйти от пьяницы-отца и своей страшной жизни, хотя вот стоит пароход, уже куплен билет, и жених с палубы зовет ее… А она стоит, вцепившись в парапет, и не находит сил преодолеть внутренний паралич.... Наверное, я также был обречен. Если бы не твоя Алис, Харди. Да-да, без нее я бы не смог сделать этот шаг.

Я был удивлен. Но оказалось, Алеся в самом деле сыграла в этой истории значительную роль.

Однажды Анна набралась смелости и отправилась в ателье Шарлотты, чтобы встретиться лицом к лицу со своей соперницей и убедить ее отпустить Кристиана. Сначала Анна приняла за нее Алесю, задержавшуюся на работе допоздна, но, когда все выяснилось, завязалась беседа. Девушки нашли общий язык и подружились, а Алеся, которая на тот момент состояла с Кристианом в длительной переписке, начала помимо литературных разговоров также призывать его перестать бояться, «вспомнить, что он мужчина» и «быть счастливым с девушкой, которая любит его и носит под сердцем его ребенка».

Кристиан и Шарлотта в последние два года жили как соседи. Об этом не раз говорила Чарли, и как-то обмолвился сам Кики. Общая крыша над головой и свидетельство о браке, вот и все, что объединяло их семейную чету.

Теперь же Кристиан изменился. В его глазах появился блеск, он расправил плечи, как будто стал выше ростом, даже голос стал другим, более твердым. Словом, он больше не был похож на негра, вздрагивающего при виде шамбока.

— Герой, — оценил Хорст историю. — Могу представить, какой скандал устроила старушка-Шарлотта, когда ты сделал ей ручкой! Даже подозрительно, что она не явилась на крестины, как злая фея из сказки.

— Она была расстроена, ты прав, — ответил Кристиан. Судя по тому, что говорила Чарли в моем кабинете, Кики явно смягчил ее реакцию. — Больше всего я беспокоился за своих девочек, она угрожала им. Но потом пропала. С прошлого понедельника от нее нет никаких вестей...

— Думаю, с ней все в порядке, — успокоил я. В самом деле, если бы Чарли попала в больницу, Кристиану сообщили бы, как мужу. Значит, она просто зализывает раны и стыдится высунуть из дома свой разбитый нос.

— Что с ней может случится? Она же, как… вот, безумная Гретта, — Хорст показал нам разворот с картиной из книги, — самого дьявола сковородкой побьет.

— Не говори так, Хорст. Ты ее совсем не знаешь, — возразил Кристиан.

— К счастью, нет. Остальной Мюнхен — да. По крайней мере, мужская его половина. Прости, но теперь я могу говорить открыто. Ведь она больше не твоя жена.

— Не жена, но женщина. Не надо вытряхивать здесь грязные сплетни. Хорст, из уважения ко мне и моему дому, пожалуйста.

Кристиана явно задели за живое напоминания о проделках жены. Я его поддержал, попросив Хорста попридержать язык, но, оказалось, лишь подлил масла в огонь.

Хорст поставил книгу на полку, сунул руки в карманы и дерзко посмотрел на нас.

— А в чем дело, господа? Харди, хочешь засвидетельствовать супружескую верность Шарлотты? Или ты, Кики, забыл, как мы везли ее пьяную из солдатского кафе, где она обычно находит мужчин на ночь? Может, мне это приснилось?

— Нет, не приснилось, — ответил Кристиан. — Разумеется, у нее были определенные проблемы. Но даже если…

— Алкоголь или кокаин ты имеешь ввиду? — ввернул Хорст.

— …Но даже если все гнусности, которые ты перечислил, и имели место быть, то лишь как следствие! Эпатаж, привычки, даже хорошо, другие мужчины, весь этот шум был попыткой заглушить внутреннюю боль, успокоить что-то, что мучило ее здесь, в сердце! Да-да, оно у нее есть. И то, что она сегодня не испортила мой праздник, хотя я боялся этого, еще одно доказательство. Она просто несчастная женщина, Хорст. Она через столько прошла...

— Сейчас расплачусь, — сморщился Хорст. — Бедняжка. Кто страдал больше нее? К примеру, недавний авианалет. Семьи погибших и раненых сейчас, наверное, тоже в солдатских кафе пьют шнапс. Они же страдают! Но не так сильно, как Шарлотта, согласен.

— Может, заткнетесь оба?! — спросил я, когда мне надоела эта перепалка.

Так сцепиться, и из-за чего? Узнай Кристиан, что Шарлотта хотела сдать его гестапо, что у нее сифилис, и поэтому она ложилась под всех подряд, он бы жалел ее меньше. И за то, что крестины его дочери прошли спокойно, он должен был поблагодарить прежде всего меня. Впрочем, и Хорст ввязался, как мальчишка в уличную драку.

К счастью, в дверях появилась Анна и попросила Кристиана — пришел кто-то из запоздавших гостей. Хорст проводил его хмурым взглядом.

— Успокойся, — сказал я и протянул сигарету. Дал прикурить. Хорст нервно затянулся. И на выдохе, выпуская клубы дыма заговорил:

— Нет, ты посмотри на него! Помнить какую-то бабенку с парохода из рассказа, но так быстро забыть, как другая бабенка, более реальная, ему об голову вазу разбила. Кики, мать его...

— Ты-то чего завелся? — спросил я. Наверное Хорст сам забыл, как недавно просил вправить Чарли мозги, потому что с ее алкогольной зависимостью и распутной жизнью «нужно что-то делать».

— Ему жаль ее, Харди, — отвечал Хорст. — Жаль, слышишь? Он чувствует вину. А знаешь, чем это опасно? Чарли щелкнет пальцем, и он снова окажется у нее под каблуком. Ее ему жалко, а Анну и малышку нет! А как же? Шарлотта страдает!..

— Тебе какое дело? У тебя жена беременна. Позаботься лучше о ней.

Хорст шумно выдохнул дым, как дракон:

— Как, какое дело? Во-первых, Хельга — моя крестная дочь, и я ее в обиду не дам. Во-вторых, Харди, ты рос с отцом и матерью. А мой папаша вот так же бегал. Знаешь, каково это, увидеть своего отца на улице, но подойти к нему нельзя, потому что он с другой семьей? Он с ними проводит выходные, праздники… Моя мать прожила бы дольше, если бы не вот такой же бесхребетный мученик.

— Ну, обстоятельства бывают разные...

— Последствия одинаковые! Страдают дети. По-настоящему страдают, потому что взрослые разобраться не могут, чего они хотят. Это несправедливо, а меня обычно трясет от несправедливости... Ладно, ты прав, старик. Поживем — увидим… Слушай, что там за шум?

В самом деле, в коридоре началась какая-то суета, снизу раздались громкие голоса. Мы с Хорстом вышли на лестничную площадку и увидели в холле "важного гостя", о котором шепнула Анна.

Барон Александр фон Клесгейм стоял, как обычно, вылощенный, одетый с иголочки. Он не обращал внимание на тот ажиотаж, который вызвало его появление, и спокойно помогал снять шубку своей спутнице — юной красавице с точеной фигуркой, оливковой кожей и копной жгуче-черных волос.

Хорст присвистнул. Алекс лениво распахнул объятия перед Кристианом и Анной:

— Дорогие мои, мне нет прощения! Я не успел прибыть в Петерскирхе вовремя. Но у нас были на то причины...

— Зато ты успел к праздничному обеду! — весело ответил Кристиан.

— О, это главное! — рассмеялся Алекс. — Позвольте представить — Лаура, мой хороший друг. Она — итальянка, и пока стесняется говорить по-немецки...

Мы с Хорстом переглянулись. Опоздал, как же! Просто в церкви невозможно было бы обставить свой выход и появление новой пассии с таким вниманием и блеском.

Тем временем Алекс взял руку спутницы и поднял, словно всем показывая сверкающее бриллиантовое кольцо на ее пальце.

— ...Зато синьорина Лаура умеет разговаривать на языке, понятном каждому — языке музыки, — пропел Алекс. — Она прекрасная пианистка. Мы только вернулись из Базеля, где Лаура заключила контракт с самим Мартином Беком! У него были некоторые варианты, но прослушав ее он был потрясен профессионализмом и мастерством. Думаю, в качестве извинения синьорина сыграет нам что-нибудь, неправда ли? Tesoro, spero che ti divertirai oggi e ci suonerai? Saremo felici!

Девушка улыбнулась очаровательной жемчужной улыбкой и кивнула.

— Bellissimo!.. А теперь ведите нас к виновнице! — воскликнул Алекс, и продемонстрировал большую золотую коробку с бантом. — Я хочу одарить мою маленькую царицу!

***

После обеда гости собрались в гостиной перед небольшим кабинетным роялем. Барон пел, его итальянка ему аккомпанировала. Среди слушателей я не нашел только Алесю.

Оказалось, она снова сидела в детской, качала колыбель и что-то напевала. Пол скрипнул под моей ногой, и Алеся обернулась, приложив палец к губам.

— Вот ты где. Я тебя ищу по всему дому. Что ты здесь делаешь? Там внизу настоящий праздничный концерт. Слышишь? — вполголоса спросил я и прислушался. Даже до второго этажа доносилось надрывное: "A voglio bene, 'a voglio bene assaje!.."[6]

— Слышу, — сухо ответила Алеся. Она выглядела напряжённой. Брови были нахмурены, губы плотно сжаты, плечи опущены.

— Все хорошо? — спросил я.

— Да, — сказала Алеся, но голос ее говорил об обратном.

Я задал еще несколько вопросов, но на все получил такие же односложные ответы. Алеся не хотела пробовать десерт, не хотела танцевать со мной, не хотела говорить.

— Малышка, открою тебе маленький секрет, — сказал я, поняв, в чем дело. — Если ты расстроилась из-за итальянской обезьяны, то, видишь ли, это была показательная казнь. Да, да. Алекс перехватил твой швейцарский контракт не потому, что она талантливее, а чтобы тебя позлить. Показать, что ты потеряла. Что если бы ты стала его любовницей, играла бы сейчас на ее месте, в бриллиантах и шубке.

— При чем тут любовница и контракт в Швейцарии? — помолчав, спросила Алеся. Я все-таки попал в точку.

— А ты думаешь, эти два блюда подаются отдельно?

— Не знаю, — подавленно ответила Алеся и потерла виски. — Знаю, что не хочу, чтобы мой ребенок родился здесь, в Германии, чтобы с детства он рос в страхе и животной ненависти к другим народам. Этот контракт был моим шансом...

— Скорее мечтой. Довольно рискованной. Одна, в чужой стране, без друзей, родных, с фальшивым именем и ребенком на руках. Это безумие!

Алеся глубоко вздохнула и опустила глаза:

— Александр заверил меня в своей преданности... Еще в Вассеррозе я сказала ему, что не люблю его, а даже если бы любила, то никогда не стала бы любовницей женатого мужчины. Он принял это, поклялся, что будет ждать. Как на друга, я могу положиться на него в любой сложной ситуации...

— Ему красиво солгать так же легко, как тебе сыграть гамму, — усмехнулся я.

— Но он же помог тебе с лечением! Бескорыстно!

Алеся встала, охватив себя руками, подошла к окну, потом снова пересекла комнату, словно не находя места.

— Если так надеялась на него, почему не уехала? Зачем пришла ко мне тогда ночью? — спросил я.

— Во-первых он поставил условие, что я должна сделать аборт. А ехать одной? Сам сказал, чужая страна, чужие люди... И тебя стало жаль, когда услышала про яму, что работаешь в аду, что любишь меня и хотел бы многое изменить... Последнее, чего я хочу, чтобы ты снова вернулся к морфию.

Алеся запнулась, вдруг поморщилась, положив руку на живот. Я подошёл к ней и помог сесть на диван.

— В чем дело? — спросил я.

— Живот схватывает иногда, и поясницу тянет. Флори говорит, это нормально...

Алеся выдохнула, убрала руку, как будто боль отпустила, но с той же горечью прошептала:

— Я запуталась, Харди... Не знаю, что мне делать, кому доверять...

Я погладил Алесю по плечу и улыбнулся. Я был доволен. Алекс отступил от Алеси, а у нее самой открылись глаза на благородство австрийского аристократа, и теперь она, растерянная и расстроенная, зависела от меня, ждала совета.

— Сама судьба хочет, чтобы ты осталась здесь, в Германии, со мной, — сказал я. — Смирись. Так будет лучше. Пойми, ты нужна мне, а я нужен тебе. Мы нужны друг другу. Я не оставлю тебя, тем более сейчас.

— Знакомые слова, — усмехнулась Алеся и кольнула: — "...И как мужчина, я приму любое решение женщины".

— Послушай, если ты про случившееся тогда, в моем кабинете, да, я немного вспылил. Но ты тоже не ангел! Что ты наговорила мне при последней ссоре? И я простил тебя.

— Я тоже многое тебе простила, Харди! — с чувством ответила Алеся. Ее голос разбудил ребенка. Девочка запищала, и Алеся опрометью бросилась к ней.

— Вот-вот, это знак, — сказал я. — Тебе следует забыть прежние обиды и подумать о ребенке. Он не должен страдать из-за ошибок взрослых, не так ли?

Мысли Хорста пришлись как нельзя кстати. Я понял это по глазам Алеси. Когда девочка снова успокоилась, я посмотрел на часы:

— Может все-таки выйдем к гостям? Успеем немного потанцевать.

— Не могу. Анна попросила присмотреть за малышкой, — ответила Алеся, но голос и взгляд ее стали мягче.

— Ну, твой "вечный раб" визжит так, что слышно здесь, — ответил я и пригласил Алесю на танец прямо в детской.

Она положила руку мне на плечо, я обнял ее за талию. Мы сделали первый танцевальный шаг и... пение прекратилось. Послышались аплодисменты.

"Вот сукин сын!" — подумал я. Алеся тихо засмеялась и, чтобы снова не разбудить малютку, уткнулась лицом мне в жилет. Я тоже засмеялся и прижал ее к себе.

***

Несмотря на плохую погоду и поздний час, Алеся проводила меня до калитки. Я поцеловал ее, велел не мерзнуть и немедленно возвращаться в дом.

Я не хотел уезжать и не хотел думать о предстоящей охоте. Зато с удовольствием, уже в поезде, вспоминал день. Ровный стук колес и полумрак купе располагали к размышлениям. Если все сложится удачно с "берлинской операцией", я сниму Алесе маленький уютный домик на окраине города, такой же, как у Бисвангеров, — он мне понравился. Пусть занимается домом, садом и ребенком.

Почему нет? Столько раз я по юношеской глупости не слушал отца, и он оказывался прав. Сейчас я решил воспользоваться его советом — занять Алесю детьми, чтобы не лезла ни в какие дела. Восхищения Клаусом, коммунистическими идеями и борьбой, — что бы там ни было у Алеси в голове, из-за ребенка она будет вести себя осторожнее. Да и Германии нужно восполнять человеческие потери.

Словом, все складывалось не так уж плохо! Скорее наоборот. Хорст верно подметил по поводу вины — если Алеся не лгала, а она не лгала, я чувствовал — значит ее жалость, желание недопустить срыв и возвращение к морфию могли стать отличным козырем, как и ребенок. А значит, моя скифская красавица будет сидеть при мне на крепком поводке.

С этими приятными мыслями я закрыл глаза и быстро заснул...

3

Окрестности к юго-востоку от Берлина, в направлении Бранденбурга, выглядели довольно романтично: окутанные туманом осенние леса, вперемешку с небольшими озерами и полями, сырой холодный воздух и много тишины.

Недалеко от места охоты располагался охотничий домик. Это был добротный сруб из массивных бревен на сером каменном основании.

Дядюшка Вольф встретил меня тепло. Со дня нашей последней встречи прошло чуть больше месяца, а я в очередной раз отметил для себя, что он паршиво выглядит. Вдобавок от него отвратительно пахло, как от мешка со сгнившей картошкой. Пришлось потерпеть, когда он по-отечески обнял меня и с грустью заметил, что это его первая за много лет охота без моего отца, и он рад, что я продолжаю их традицию.

Из-за погоды, точнее непогоды, я немного опоздал, поэтому на сентиментальности времени не было. Я поднялся в свою комнату, переоделся в теплую одежду, надел отцовские охотничьи сапоги и спустился в трофейный зал с дубовым обеденным столом, коваными люстрами и камином.

Я вошел как раз в тот момент, когда егерь называл охотникам их номер и сектор. Единственная девушка в мужской компании, Ильзе, была недовольна и требовала поменять ей место. Егерь был непреклонен, его поддержал Хольц-Баумерт, и берлинка, злая и красная, как свекла, выбежала из зала.

Позже, когда все уже собрались отправляться в лес, Ильзе не вышла. Она не открывала дверь и не отзывалась на просьбы отца. Идиоту было понятно, что девчонка показывает свою дурь, но Хольц-Баумерт начал волноваться за дочь, охотники злились, собаки в нетерпении рвались с поводков.

В другой ситуации я бы первым поддержал егеря оставить строптивую фройляйн и отправился бы на свой номер. Но в силу понятных обстоятельств мне пришлось действовать деликатнее.

***

Мне Ильзе открыла сразу. Потом села на кровать и прижала к себе куклу. Она угрюмо смотрела в окно из-под светлых тонких бровей. По мокрым щекам и красным глазам было понятно, что она плакала.

— Все хорошо? — мягко спросил я. — Ты плохо себя чувствуешь? — Ильзе мотнула головой. — Тогда в чем дело? Все тебя ждут, волнуются. Собирайся. Пошли скорее.

— Никуда я не пойду! — ответила она. — Зачем? Стать посмешищем? Я разговаривала с Карлом, загонщиком. Он знает эту местность, как свои пять пальцев, знает ландшафт и повадки зверей! Там, где я должна стоять, можно ждать добычу до следующего сезона. Плохое место. И видимость плохая, полно сухих палок. Это сейчас, когда ноябрьский лес, как стекло. Деревья голые, птиц нет, и слышен каждый звук!

— Карл — хороший загонщик, но и он не может предугадать точно, куда побежит животное. Никто этого не знает наверняка.

— Тогда почему егерь отказался дать мне другой сектор? Почему? — таращилась на меня Ильзе.

— Вероятно, потому что места распределены.

— Потому что отец так сказал! Потому что у меня мало опыта, и здесь могут быть кабаны. А пристрелить кабана сложнее в разы, чем косулю. Что это очень опасно! Вот и нашел мне "безопасное" местечко, где и куропатку не подстрелишь!

Передо мной сидела избалованная девчонка. Мало ума, но слишком много азарта и жажды кому-то что-то доказать.

— Хорошо. Я уступлю тебе свое место, — предложил я.

— А как же ты? — спросила Ильзе, подняв голову.

— Я займу твое. Мы поменяемся местами.

— Но... егерь этого не допустит. Да и папа будет над тобой весь вечер надсмехаться. Он всегда так делает, если кто-то возвращается пустым.

— Бывает. Отыграюсь потом. Это же не последняя охота, — ответил я. — Ну что? Я жду вас внизу, принцесса Гарца.

Я подмигнул ей и вышел. Охотникам внизу сообщил, что решил проблему. Так я стал "героем" охоты еще до ее начала.

***

Охотится предстояло с загона. Отец не раз говорил, что недолюбливает этот вид охоты, когда дичь загоняли на линию стрелков. Ему ближе было охотиться с подхода — это требовало большего мастерства.

Погода стояла промозглая. Шел мокрый снег вперемешку с дождем. Было холодно. Впрочем, охотники говорили, что при ясной погоде животные более чуткие, в то время как ветер, дождь или снег заставляют их быть менее осторожными.

…Серое небо, жухлая трава, сухой, безжизненный на первый взгляд лес, вдоль которого стояли стрелки и из которого предполагался загон, — территорию мы заняли небольшую, охотников было немного, но периметр охватили весь.

Я встал на свой номер. В последний момент Ильзе отказалась меняться, сказала, что не хочет, чтобы из-за нее у меня появились неприятности с отцом, или я остался без добычи. Не скажу, что обрадовался этому.

Я не любил охоту с детства, в отличие от отца или того же старика Хольц-Баумерта. Оба они были заядлыми охотниками, скептиками и прагматиками до мозга костей, но, если дело касалось охоты, верили в духов леса, которые помогали или мешали охотникам, в то, что черный заяц или вишневый лист, положенный в охотничий рюкзак, приносят удачу и прочую суеверную чепуху.

Я считал охоту жестоким занятием. Позже понял, что охота необходима, она позволяет поддерживать здоровую популяцию и предотвращает ущерб, который могут нанести животные лесу. Но все равно, я любил животных, и мне было тяжело стрелять в них.

Прозвучал сигнал о начале загона. Я зарядил ружье. Первый загон предполагался на косулю, хотя никто не списывал со счетов кабана или лося. Никогда не знаешь, кто на тебя выйдет. Впрочем, как я уже сказал, мне было чуждо охотничье честолюбие.

...Было очень тихо, я почти не двигался, едва дышал. Вдалеке послышались первые выстрелы и лай собак. Пару раз мне казалось, я вижу движение. Я вскидывал ружье, но опускал его обратно — сначала на меня выбежала лисица, потом появилась косуля, но расстояние до нее было приличное, и я не был уверен в выстреле.

Во втором загоне я снова увидел косулю. Как и первая, она прыгала по рыжему сухому полю, но шла гораздо ближе. Почему-то я вспомнил Алесю. Когда мне дали служебную квартиру, она также прыгала из комнаты в комнату мимо ведер и коробок. Такая же легкая, стройная, длинноногая. Я улыбнулся теплому воспоминанию.

Можно было отпустить эту косулю, как и первую, но после слов Ильзе я решил, что мне не помешает дополнительный балл перед стариком Хольц-Баумертом. «Прости, красавица», — подумал я, вскинул ружье и прицелился выше сердца, как когда-то учил отец.



Как выяснилось позже, это была самка. Она лежала на заснеженной траве, подергивая задней ногой, и открывала рот.

— Ух какая милашка! Вы везунчик! — похвалил меня кто-то из охотников. — С какого выстрела?

— Со второго, — ответил я без особого восторга и наконец-то закурил.

Подстреленную мной косулю оттащили за ноги к двум другим. Учитывая небольшую площадь загоняемой территории — это был отличный результат. Оценить его в полной мере мы смогли ближе к вечеру, за обедом. Первым блюдом подали жаркое из седла — нежнейшее мясо, запечённое целиком. На гарнир — тушёные овощи с травами, из вин — Бордо и Божоле. Я изрядно продрог и теперь согревался сытным обедом, вином и забавными охотничьими байками.

Ильзе не соврала. Хольц-Баумерт на правах хозяина дома подкалывал тех, от кого удача отвернулась, и высоко поднимал бокал за охотников, благодаря которым «сегодня сытно набили животы". В числе героев он назвал и меня. Он был очень доволен.



— …Леонхард, ты не видел Ильзе? — спросил Хольц-Баумерт после обеда.

— Нет. Только до охоты, — ответил я. Как-то не заметил, что ее не было за столом.

— Значит, опять дуется! Девчонка. Не характер, а горчица. Да, единственная дочь, после трех сыновей… не знаю, дар это или проклятье! — рассмеялся Хольц-Баумерт. — А ты сегодня просто молодец, не растерялся. Быстро все уладил. Я уж думал, охоту придется отменять.

— Вы о том недоразумении перед охотой? Бросьте. Она еще ребенок. Немного покапризничала. Пустяки.

— Двадцать лет? Ты спятил? — проворчал Хольц-Баумерт. — Нет, в последнее время с ней что-то происходит… Я не узнаю свою дочь. Она никогда не лгала нам с матерью. А этим летом провела несколько недель в имении барона фон Клесгейма, твоего дружка. Нам сказала, что едет к подруге. А когда вернулась, опять же ничего не сказав нам с Алоизией, разорвала помолвку! Так просто! Ты даже не представляешь, какой скандал мне пришлось заминать!

— Ну, насколько мне известно, Каролина фон Клесгейм действительно ее подруга.

— И ты тоже — подруга? Оказавшаяся совершенно случайно, – лукаво сощурился Хольц-Баумерт и снова расхохотался. Старик был в отличном настроении. — Нет-нет, дело тут в другом. Она просто заигралась в ребенка. Ей пора повзрослеть. Ей нужен муж. Как думаешь?

— Да, это хороший способ изменить жизнь, — согласился я. Мне нравился этот ход мыслей.

— Отлично! Вот и женись на ней.

Я было открыл рот, но не нашел, что сказать. В какой-то степени я был удивлен столь стремительному развитию событий.

— Давай на чистоту, сынок, — продолжал Хольц-Баумерт. — Я бы мог подыскать для своей дочери другую партию. Но я не тиран. Не знаю, почему, но моя дочь выбрала тебя. Может, она слишком впечатлительна? Ведь ей нагадали на твоей вечеринке, весной, что в этот день она встретится со своим мужем и отцом своих детей. Вот она и внушила себе, что ты, Леонхард, ее судьба. И вашу помолвку с той девушкой, она очень тяжело восприняла. Элен, кажется?

— Алис.

— Не важно. Она тебе не подходит. Сам подумай, союз между кузеном и кузиной не благословит ни один священник. Я не говорю о последствиях такого брака для Германии, ее генофонда… Ну так что? — Хольц-Баумерт внимательно посмотрел на меня. — Как тебе мое предложение?

— Очень заманчивое, — ответил я. — Не скрою, чувства вашей дочери — для меня честь. Но и в то же время большая ответственность. Я боюсь, что не смогу обеспечить Ильзе тот уровень жизни, к которому она привыкла. А заставить ее жить по-другому, значит сделать несчастной. Я не могу допустить этого. Например, переезд из Берлина в Мюнхен… Ильзе много раз говорила о своем отношении к провинции.

— Ну, за это можешь не волноваться.

— И все же, — настаивал я. Хотел услышать полные условия сделки.

— Тебе понравился наш особняк в Берлине?

— Конечно!

— Он будет вашим свадебным подарком. Что же касается заработка и привычек моей дочери... Естественно, ее счета не пусты. Это, во-первых. Во-вторых, я думаю взять тебя к себе, в Абвер. Если не захочешь, попробую устроить твой перевод в берлинское гестапо, с повышением в должности и звании соответственно. В любом случае это будет проще, чем уговорить Ильзе переехать в сельскую местность! Ха-ха-ха!

Хольц-Баумерт затрясся от хохота, как желе, тронутое вилкой. До меня снова донеслась противная вонь. И все равно, я был доволен. Это был большой куш. Я уже почти обожал и свою будущую женушку, и этот вонючий кусок жира, хохотавший в кресле.

— Когда ты уезжаешь? — спросил старик, отсмеявшись.

— Уже завтра. Служба.

— Отлично. Значит, сегодня сделаешь предложение.

— Как сегодня?..

— Как? Сейчас поднимаешь свой зад со стула и просишь Ильзе стать твоей женой. Все тебе разжевать надо! — ответил Хольц-Баумерт.

— Но к чему такая срочность? Мой отец недавно погиб, я не думаю, что морально готов сейчас на подобные торжества. К тому же, я эсэсовец. Мне и Ильзе придется собрать необходимые документы, пройти осмотр, получить разрешение, потом...

— Будет тебе и разрешение, и запись в родовой книге. Все будет, — Хольц-Баумерт махнул рукой. — У меня нет времени на подобную чепуху. Я прошу Бога хотя бы успеть отвести Ильзе к алтарю. Увидеть мою девочку счастливой…

— Бросьте. Что за обреченность? Вы еще внуков баловать будете.

— Нет, — ответил Хольц-Баумерт с неожиданной серьезностью. Взгляд его как будто погас, и он повторил еще мрачнее: — Нет… Только Ильзе знать об этом не должна. Понятно?

Я снова посмотрел на старика и кивнул. Что ж, это многое объясняло. В самом деле, в моих интересах было поторопиться.

***

Я сделал предложение Ильзе. Без кольца, потому что у меня его не было, без друзей, без лишних слов и даже без поцелуя.

Ильзе была растеряна. Спросила, как такое возможно? Ведь я уже помолвлен. Я заверил, что «той безумной помолвки не было бы вообще», если бы она тогда, в Вассеррозе, не сбежала. И все последующее — ни что иное, как «агония и тщетная попытка забыть ее, свою прекрасную, белокурую принцессу Гарца»…

Берлинка поверила, ответила согласием и не отпускала от себя ни на шаг весь оставшийся вечер и половину ночи.

Невыспавшийся, я вышел к завтраку. Ильзе успела к этому времени примириться с отцом. Она называла его «папочкой» и целовала в обвислые щеки, он смеялся, шутил и разрешил немедленно ехать в Берлин и сшить любое платье, какое она только захочет.

Словом, все были счастливы. Ильзе, старик Хольц-Баумерт и я. Особняк и должность в Берлине — неплохие трофеи. Это была славная охота.

***

Мы подъехали к вокзалу. Ильзе держала меня за руку и переживала, что мы расстаемся так невовремя, просила звонить и писать. Дядюшка Вольф плелся следом и издали с довольной улыбкой смотрел на нас. Вдруг он вспомнил, что забыл в машине перчатки и попросил Ильзе принести их.

— Она сияет. Спасибо, Леонхард, — похлопал меня по плечу Хольц-Баумерт. — Я сделаю все, чтобы ваш союз был счастливым... Надеюсь, и ты поступишь соответственно?

— Разумеется, — заверил я его.

— В таком случае послушай. Еще один маленький момент. Вчера я как-то упустил его, совершенно из головы вылетело... Твоя Элен, бывшая подружка, беременна, не так ли?

Это было неожиданно. Я хотел что-то ответить, но Хольц-Баумерт не стал меня слушать. С улыбкой продолжил:

— Да-да, знаю, бывает. Сам молодой был, но!.. Я беспокоюсь, что это может дойти до Ильзе. Сам знаешь, доброжелатели распустить слухи найдутся всегда. Особенно, если эти слухи касаются уважаемых фамилий и такой щекотливой темы, как прошлые романы и внебрачные дети.

— Какие слухи? Я говорил, между мной и Алис ничего нет. И от кого у нее ребенок, я тоже не знаю, — ответил я и для убедительности добавил: — Да я впервые слышу, что она беременна!

— Тем не менее, насколько мне известно, она живет в твоем доме?

«Старый черт, откуда ты все это пронюхал?!» — подумал я. Вслух был более сдержан:

— И что? Моя мать любила ее, как дочь, о ней заботился отец. Не могу же я выставить ее на улицу. У нее нет родственников, кроме меня, хочу я того, или нет.

— Значит, она для тебя обуза? В таком случае тебе же на руку решить этот вопрос окончательно, — Хольц-Баумерт процедил сквозь серые земляные губы. – Понимаешь? Окончательно.

Я не поверил ушам. Я слишком хорошо знал эту формулировку, чтобы понять смысл сказанного неправильно.

— Вы что, хотите, чтобы я ее... убил? Вы шутите?

— Как можно! Нет, конечно! — вытаращился Хольц-Баумерт и спокойно рассуждал дальше: — Девушка может расстроится тем, что ты бросил ее, и не выдержать. Сколько бедняжек бросилось в Изар или повесилось в лесу от горя и безысходности… Я бы рад помочь, но, думаю, тебе лучше самому подчистить за собой. Ну, мальчик мой, не смотри так! Когда на карту поставлены честь и репутация моей, точнее уже нашей семьи, мы не можем рисковать. Ты согласен?

— Да, конечно... но… я поговорю с Алис. Она уедет. Хотя она и без того не будет лезть, я ее знаю!

— О-о-о! Ты слишком молод и доверчив. Женщины коварны. Сегодня они клянутся в одном, а завтра делают другое. Только недавно читал, что в Лондоне одна молодая леди облила кислотой свою соперницу. Куда это годится? О, времена, о, нравы… — старик закачал головой.

— Я не буду этого делать, — ответил я, стиснув зубы.

— Тогда не будет свадьбы. Не будет особняка и твоей должности, осенней охоты и Божоле. А может и тебя с твоей кузиной… тоже не будет, — Хольц-Баумерт выждал паузу, а потом разразился хриплым хохотом. Он как никогда стал похож на старого дьявола, выползшего из преисподней. — Шучу! Не бойся! О! Ильзе возвращается. Давай, сделай лицо повеселее и беги к ней. А то посмотри, пунцовыми пятнами пошел. Давай, сынок, беги. И хорошенько подумай над тем, что я сказал.

Он похлопал меня по щеке и подтолкнул навстречу к Ильзе. По инерции я сделал несколько шагов, обнял ее. Перед глазами стояли трупные серые губы.

Реши вопрос окончательно...

От одной мысли я невольно мотал головой, а все нутро протестовало: нет, нет, нет... Черт возьми, это было слишком! Это не косуля, которую я мог подстрелить в угоду старику…

Поезд тронулся, набирая скорость. Я сел в купе, достал сигареты и закурил. Еще несколько минут назад я был доволен, что славно поохотился. А теперь, похоже, сам угодил в капкан…

4

Всю обратную дорогу я пытался понять, насколько реальна угроза старика. Не была ли это какая-то проверка? Вдруг хитрый дьявол блефовал, чтобы посмотреть, на что я готов ради его дочери. Разведка, там и не такие номера проделывают.

Почему-то я засомневался, что старик исполнит угрозу в отношении меня. Берлинка была счастлива, он сам это сказал, и как он собирался объяснить ей нашу внезапно расстроившуюся свадьбу? Что сказала бы Ильзе, узнав, что "помеха нашему счастью" — жестокая прихоть ее отца.

Нет, я был уверен, меня он не тронет и без работы не оставит — для своей дочери ему был нужен зять, крепко стоящий на ногах. Другой вопрос, на что он был готов в отношении Алеси.

Самым простым было бы спрятать Алесю на время в той же Швейцарии или Италии. Она спокойно вынашивала бы ребенка, а я тем временем уладил бы свои семейные дела, не опасаясь скандалов и истерик (случай с Чарли был еще слишком свеж в памяти). Частично тем самым я выполнил бы условие Хольц-Баумерта. Старик стоял одной ногой в могиле, вряд ли бы он стал разыскивать мою "Элен".

Это был хороший вариант, если бы не одно "но".

Я сказал старику, что у Алеси, кроме меня никого нет, и это было совершенной правдой. А кто был кроме нее у меня? Тетки в Нижней Силезии, которых я не видел несколько лет? Пауль и Вольфи, шестилетние крестники?

Де-факто Алеся была близка мне, как жена. Что если бы она не захотела потом вернуться в Германию? По политическим мотивам или личным? Ведь я не раз замечал, как мужчины смотрят на нее. Нет, она занимала в моей жизни слишком много места, чтобы отпустить даже из соображений безопасности.



Словно в подтверждение моих мыслей дома меня ждала очень трогательная встреча. Алеся обняла меня, помогла раздеться и шепнула, что к моему приезду приготовила "сюрприз": бифштекс с горчичным соусом и рисом, бутылку вина и главное — мой любимый "курник", от запаха которого я сходил с ума.

Вечер мы провели вместе. На улице шел снег с дождем, а у камина было тепло и уютно. Я лежал у Алеси на коленях, она гладила меня по волосам и читала какую-то толстую книжку. Мне было хорошо и спокойно. Веки тяжелели, голос Алеси убаюкивал, как журчание ручья, и я задремал. Мне даже начал сниться какой-то сон...

— ...Тело великого поэта покоится под той же липою, под которой похоронена Мета... Харди, а что это за имя — Мета?

— Что?.. — спросонья я не понял, что от меня хотят. — Мета... Это Маргарита.

— А ты видел эту липу?

— Какую?

— Которую посадил Клопшток на могиле Меты. Ты как-то говорил, что не раз бывал в Гамбурге.

— А-а-а... Нет, не видел.

— Харди, как думаешь, почему он женился второй раз? — снова спросила Алеся. — Он любил свою Мету, так долго ее добивался. Она исцелила его сердце после отказа этой богатой Фанни. Они поженились, она умирает при родах, и он тридцать три года живет один, занимается немецким языком, изучает историю и литературу, а в шестьдесят шесть вдруг женится! Зачем?

— Наверное, кончились деньги.

— Вряд ли. Он был знаменит и богат. Здесь написано, что он женился на племяннице Меты и как бы через нее с ней самой соединился... Нет. Я согласна с Гете, он ее предал. Предал свою любовь. После всех од и стихов, после поэм, где он описывал свою любовь и муки, как он мог это сделать?

— Милая, книжки — одно, а жизнь — это другое. Тем более поэты. Они же все чокнутые... Не удивлюсь, если он одной рукой писал о страданиях, а другой уплетал тефтели.

— Нет. Так нельзя жить. Особенно поэту. Все должно быть по-настоящему. Любить — так любить, жить — так жить, умирать — так умирать.

— Ты принимаешь все близко к сердцу. Успокойся. Это было давно, — ответил я. Хотел, чтобы Алеся продолжила читать, а я еще немного вздремнул. — К тому времени этой Мете стало плевать, на ком он женился. За тридцать три года она протухла в гробу. И потом, что плохого в том, что он стал счастливым в конце своей жизни, после тридцати лет одиночества?

— Плохого ничего, — ответила Алеся задумчиво, — но как-то некрасиво... А как же преданность, верность, самоотречение и другие высокие идеалы? Мещанство какое-то. Филистерство. Нет, конечно, есть в жизни вещи важнее любви, я не спорю. Но это точно не удобство или деньги.

— Каждый решает это для себя сам. Послушай, давай оставим этот разговор, и в следующий раз возьми что-нибудь повеселее...

Я зевнул так, что хрустнула челюсть. С дороги я устал и хотел лечь раньше, так как завтра предстоял рабочий день. Я попросил Алесю приготовить мне постель и согреть молока перед сном.

***

Совещание состоялось в понедельник в десять утра, как обычно, в кабинете Мозера.

— Что с сигналами? — спросил Мозер.

— За последние три дня эфир забит, — ответил Гюнтер Шельцке, технический специалист. — Слабые сигналы практически не разобрать. Как на стадионе пытаться услышать чей-то шепот.

— Генераторы помех?

— Не исключено. Но возможны, промышленные помехи, любопытные радиолюбители. Да все, что угодно.

— Тиршнер, Гелль? Есть новости?

— Пока что наблюдение ничего не дало, — доложил Тиршнер. — Майер и его жена живут своей жизнью. Никакой активности, за исключением того, что они недавно вернулись из Италии. Свадебное путешествие. Переписка чиста. Телефонные звонки — исключительно по работе или обычная болтовня. Никаких зацепок, ничего подозрительного.

— Контакты?

— Самые разные.

Тишнер, а за ним и все посмотрели на меня.

— Что? Хорст Майер — мой старый знакомый, я никогда этого не скрывал, — ответил я. — И поэтому, зная этого человека, я уверен, что он каким-то образом замешан истории с передатчиками.

— Но ни Хайзе, ни Майер, по нашим данным, не имеют навыка работы с подобной аппаратурой, — сказал Шельцке. — Обучить радиста — дело не быстрое. А анализ запеленгованных радиопередач говорит о том, что действовал, ну если не профессионал, то человек явно сведущий в радиотехнике.

— Я не утверждаю, что они — радисты, — ответил я. — Связные, владельцы конспиративных квартир, просто сочувствующие, которые выполняют мелкие поручения... Послушайте, Хайзе — дочь коммуниста. Ее брат перешел на сторону русских. Ее сестра мелькала в истории с берлинским передатчиком. Лично мое мнение, что только за эти заслуги она давно должна была быть арестована, или хотя бы допрошена. А теперь еще замечен сигнал там, где она с мужем снимает квартиру.

— Кстати, квартиру обыскали? — спросил Мозер.

— Еще когда голубки загорали в Италии, — ответил Гелль. — Чисто.

— На этот случай и придумали тайники, — сказал я. — Чтобы внешне было все чисто.

— Шефферлинг, я не понимаю вашего упорства. Что вы предлагаете конкретно? — Мозер посмотрел на меня.

— Я предлагаю еще раз проработать контакты Майера. А лучше арестовать обоих и допросить по одному.

— Контакты журналиста "Фелькишер" неисчислимы, как песок морской, — ответил Мозер, — Ваш отец, светлая ему память, был его партнером по карамболю. Ваша подружка, да и вы сами нередкие гости в доме Майеров.

— Мне больше нечего добавить, гаупштурмфюрер, — сказал я, поняв, что круг замкнулся. — Вы руководитель группы, вам решать, что дальше.

Мозер поморщился лоб, постучал пером по столу, задумчиво поднял бровь и сказал:

— Значит так. Снять с Майера наблюдение и заняться отработкой других подозреваемых. Тиршнер, Гелль, потрясите еще раз осведомителей в этом районе. Цепляйтесь за любую мелочь. Кто-то чем-то интересовался, что-то спрашивал, что-то привез. Шельцке отслеживает эфир. Шефферлинг — допросы и доклад лично мне. Всем все ясно? Все свободны.

У себя в кабинете я сложил личные дела Флорентины Хайзе и Хорста Майера и сдал в архив. Я не верил в их невиновность, но приказ есть приказ. Бывает. Остаток рабочего дня я просидел в кабинете за бумажной работой. Еще подумал, что будет не лишним освежить свои знания по военной связи.

***

Вернувшись домой, я первым делом поднялся на чердак, чтобы найти свои старые учебники. В военном училище мне не особенно нравился этот предмет и, помню, с Фрицем и Хельмутом, мы прокутили всю ночь, когда я его кое-как сдал. Была в этом какая-то ирония, что спустя годы мне по службе понадобился именно этот курс.

Я перевернул весь чердак. В одной связке лежала военная топография, история военного искусства, баллистика, карты, даже мои конспекты, — вс;, кроме нужного.

В этот момент на чердак заглянула Алеся.

— Привет, милая. Скажи, ты случайно ничего не брала отсюда? — спросил я.

Алеся посмотрела на стопку книг и отрицательно покачала головой.

— Чертовщина какая-то... А мать никому ничего не отдавала? — спросил я, отряхивая пыль с брюк.

— Что именно? Руководство по охоте на косулю?

Я поднял голову и замер.

— Какая охота? О чем ты говоришь?

— Не о чем. О ком. О твоей невесте, милый. Об Ильзе.

Имя берлинки прозвучало, как гром среди ясного неба. Я судорожно пытался найти хоть какое-то объяснение. Играть в отрицание было глупо, но другого я не мог придумать.

— Это какой-то дурацкий розыгрыш? — попытался улыбнуться я. – Ильзе – моя невеста? Кто тебе сказал этот бред?

— Прочла в вечернем «Фелькишер», — холодно ответила Алеся. Она смотрела на меня, не моргая. Наверное, впервые в жизни я не мог смотреть в глаза женщине.

— Алеся, послушай…

— Не хочу, — перебила она. — Выслушивать очередную ложь не хочу. Устала. Надоело. Сыта по горло.

— Хорошо, я не буду лгать. Да, я не был в командировке. Я охотился с семьей Хольц-Баумертов и сделал предложение Ильзе. Но это ничего не значит! Я не собираюсь тебя бросать. Я сниму тебе дом, ты будешь растить моего ребенка…

— Я уже говорила, что не стану любовницей женатого мужчины, – Это низко и подло. И твои объяснения мне не нужны. Я все понимаю. Ильзе — немка, белокурая арийка с безупречной родословной, из хорошей семьи... Она из твоего круга. Она — как ты… А я, как женщина, приму любое решение мужчины. У меня теперь есть для кого жить.

Алеся положила руку на живот. Она говорила ровным негромким голосом, без слез и эмоций. У меня же внутри все переворачивалось.

— Прекрати! Не в этом дело. Если бы отец был жив, я бы женился на тебе. Я не случайно тогда просил тебя найти купальный костюм. Хотел приехать из Берлина и сделать тебе предложение, даже спросил отца, как лучше это сделать... Но этот авианалет, потом ты с Алексом, все закрутилось... А тут подвернулось такое дело. Только представь, старик Хольц-Баумерт дает за свою дочку особняк в Берлине, повышение по службе…

— Подожди... — Алеся словно ожила. И я счел это хорошим знаком. — То есть ты женишься не потому, что она рейхсдойче, а... из-за ее денег?

— Ну конечно, глупышка! Зачем иначе мне нужна эта капризная девка?

— Но она же любит тебя. Она верит тебе!

— Плевать. Мне нужна ты.

— Нет, тебе нужны деньги… Господи! Ну зачем, Харди? Что тебе не хватало?! Ну будет у тебя дом не в три этажа, а в десять. Тарелки не серебряные, а золотые. Разве в этом твое счастье?! — закричала Алеся. Она сдержанно восприняла новость о моей помолвке, но взорвалась негодованием, когда узнала, что я сделал это из-за денег. Немыслимо!

— Послушай, сладкая! — тоже повысил голос я. — Мы сейчас говорим не о Клопштоке и не о книгах. Это жизнь! Жизнь, в которой – да! правят деньги. Нравится тебе это или нет! Чем больше их, тем лучше. Или ты хочешь быть нищей и кормить клопов на съемных квартирах в каком-нибудь вонючем квартале, бок о бок с грязными рабочими?!

— Да хочу! Потому что вот эти, как ты сказал, «грязные рабочие» во сто крат чище, чем ты и такие, как ты!

— Повторяю, — прорычал я. — Я хотел лишь обеспечить нам наше будущее! А что предлагаешь ты, кроме высоких слов? Давай, говори. Если сейчас я разрываю помолвку, что дальше? Что?!

— Во-первых, ты ее не разорвешь, — тяжело дышала Алеся. — А я не собираюсь тебя уговаривать и рисовать светлые картины будущего! Я не знаю, что случится со мной завтра. Как я могу другому человеку ответить, что будет с ним? Но я хоть раз дала тебе повод сомневаться? Оставила, когда тебе было плохо? Я бросила тебя в склепе? Я бросила тебя, когда ты остался без жилья? Когда едва не погиб от передозировки? А сейчас ты спрашиваешь, какие гарантии счастья я могу тебе дать? Никаких!.. — немного помолчав Алеся добавила: — Тебя задело, что я в прошлый раз сказала Алексу, что с тобой из-за «обстоятельств, которые сильнее меня». Так вот, твой отец в больнице сказал, что я нужна тебе и попросил не оставлять тебя… Я пообещала. На этом всё! Всё…



До полуночи я просидел в кабинете, пил коньяк и тушил в пепельнице очередной окурок. Я прокручивал в голове события вечера, раз за разом, пытался понять, где допустил ошибку. Как Алеся могла узнать о помолвке? Ильзе я предупредил, что дом продан, чтобы не звонила, а письма писала до востребования. Хольц-Баумерт? Зачем? Засомневался, что я «решу вопрос окончательно», и дал таким образом пинка?

Впрочем, это уже не имело значения. Я ужасно злился: на себя, на Хольц-Баумерта, этот вонючий мешок с дерьмом, на его сучку, на Алесю. На то, что все полетело к чертям собачьим...

А еще я с тоской вспомнил отца. Как мне не хватало его сейчас, его совета. Но в любом случае, надо было что-то делать.



Утром я постучался к Алесе. Она сидела перед зеркалом и расчёсывала волосы. Когда я пожелал ей доброго утра, она ответила очень сдержанно, даже не взглянув на меня. Тогда я забрал из ее рук расческу и за подбородок, «вручную», повернул лицо к себе.

— Так лучше, — сказал я, когда наконец увидел ее глаза. — Я хочу кое-что добавить к нашему вчерашнему разговору. Я понимаю, как больно сделал тебе. Я думал о своем комфорте, о карьере, а не о тебе... Это была ошибка. Я сожалею, что так поступил с тобой. Но мои чувства к тебе не изменились. Я обещаю, что буду помогать тебе. Пожалуйста, прости меня.

Алеся молчала.

— Я дам тебе время, чтобы обдумать все обдумать, — продолжил я.— Поверь, я правда ничего не могу сейчас изменить. Отец Ильзе — очень влиятельный человек. Но он болен. И как только его не станет, обещаю, у нас все наладится. Если захочешь, я уйду из гестапо. Мы уедем, куда ты скажешь. Вдвоем, — особенно подчеркнул я, намекая, что жить с Ильзе «до конца своих дней» в мои планы не входит. — Как видишь, я с тобой предельно честен. Раскрыл все карты. Сказал даже больше, чем следовало... Прошу, потерпи. Доверься мне, и нам никто не помешает. Еще раз, я не брошу тебя. Никогда. Я буду заботится о тебе и о ребенке. В качестве доказательства, вот, это кольцо моей матери. Мы обвенчаемся. Разумеется, без огласки. Я католик, и я хочу, чтобы ты стала моей женой перед Богом. Потому что ты – моя цель. Все остальное – только средство.

Я положил кольцо на туалетный столик, рядом с ее расческой. Алеся долго смотрела на кольцо, потом взяла, повертела в пальцах и бросила мне в лицо…

5

Алеся огорчила меня. Я понимал, что беременность заставила ее эмоционально и даже дико отреагировать на мою помолвку. Но, черт возьми! Неужели она не понимала, насколько уязвимым было ее положение в Германии? Как сильно я рисковал, находясь рядом с ней?

На секунду представить, что произошло бы, если вдруг стало бы известно, кто она? Катастрофа. И если я мог оправдаться тем, что вернулся с фронта и знал о "кузине" только со слов отца и матери, то жизнь Алеси оказалась бы под угрозой. Не только ее, но и ребенка. Моего ребенка. Будущего солдата Рейха. В случае разоблачения Алесю ждал бы концлагерь, принудительный аборт, стерилизация.

И все же, учитывая положение Алеси и своего рода "аффект", я посчитал слишком жестоким наказывать ее. Однако, ради ее собственной безопасности, забрал у нее ключи и попросил не выходить из дома. Присмотреть за этим поручил Марте. Она работала в нашей семье уже много лет, и я вполне мог доверить ей это деликатное задание.

Тем не менее, я вынужден был признать, что мой план поймать двух зайцев провалился. И это было только началом неприятностей.

***

Я удивился, когда Фриц предложил встретиться в пивном подвале на Райхбахштрассе, почти на окраине города.

Это было шумное, прокуренное помещение, заставленное грязными засаленными столами и лавками. В воздухе стоял мерзкий запах тушеной капусты, дешевого табака и пота. Окна были заклеены крест-накрест бумажными лентами, стены — военными плакатами. Рядом с печкой патефон играл марш. Посетители, в основном солдаты с уставшими осунувшимися лицами, вполголоса говорили о том, что "теперь холодно", но не так как под Сталинградом.

А ведь еще полгода назад в подобных заведениях было намного веселее.

Я посмотрел на большую карту с флажками, отмечающими линию фронта на сегодняшний день. Похвастаться было нечем, мягко говоря. После, казалось, фатальных неудач, советские войска перешли в немыслимое контрнаступление и смогли окружить несколько немецких и румынских дивизий. По слухам, командование пыталось освободить окруженные войска Паулюса, но пока безуспешно. О том, чтобы взять под контроль Кавказ с его нефтью, можно было забыть.

Где-то в глубине души я благодарил Бога, что не вернулся на восток, как собирался. Ровно год назад я был ранен под Москвой и с содроганием вспоминал ужасную погоду — как мазал кремом лицо, но и это не спасало от жгучего ветра и мороза. Однако то, что сейчас творилось в Сталинграде иначе, чем "ледяным адом" никто не называл. А ведь был только конец ноября.



Фриц сел напротив. Его щеки и кончик носа были красными от легкого мороза. На плечах и шляпе блестели еще нерастаявшие кристаллы снега.

— Наконец-то! Думал, ты замерз по дороге, — спросил я, закуривая уже третью сигарету.

— Погода дрянная, если ты не заметил, — ответил Фриц, переводя дыхание: — Давно не виделись! Неужели прислушался к моему совету и бросил колоть свою дрянь?

— Что-то вроде того. Так что у тебя там стряслось?

— Стряслось? — ответил Фриц. — Да, пожалуй, ты прав. У меня кое-что стряслось. В прошлую субботу, пока мы были с семьей на катке, ко мне в дом кто-то вломился.

— Грабители? Надеюсь, негодяев поймали?

— Нет. Видишь ли, это были очень странные воры. Ничего не взяли, хотя шкатулка Майи лежала у всех на виду. Даже не знаю, что они могли искать? Разве конверт с фотографиями, которые я прихватил у Хельмута на квартире. Среди них была одна очень любопытная, — и он многозначительно смотрел на меня, как будто по его намекам я должен был догадаться, о чем шла речь.

— У меня мало времени, Фриц. Давай без загадок. Что тебе нужно? — сказал я, когда игра в гляделки мне надоела.

— Тогда и ты не строй из себя идиота, — ответил Фриц. — Я показываю снимок твоей девке, она белеет на глазах, а через два дня ко мне забираются какие-то недоноски и переворачивают вверх дном мой кабинет! Думаешь, я не понял, кто подослал своих головорезов подчистить? Да, Харди, ты меня удивил. Очень удивил! Я думал, ты ничего не знаешь про нее... Но это не мое дело. С ней мы договаривались на пять тысяч? Теперь, с учетом вновь открывшихся обстоятельств, я хочу десять.

— Ты надышался выхлопом печей в Дахау? — спросил я, понимая, что Фриц не шутит. — Какие фотографии? Какие головорезы? Где я возьму столько денег?

— Захочешь и дальше ласкать свою красную куклу, найдешь, — ответил Фриц. — Ты же продаешь дом? У тебя три дня, дружище. Прости, но больше я ждать не могу. Ничего личного.



…Дверь я открыл едва ли не ногой. Был в ярости.

Алеся вязала в кресле. Я выхватил спицы у нее из рук и отбросил их в сторону. Опершись на подлокотники, наклонился над ней.

— Какие снимки тебе показывал Фриц?! За что он требовал денег? — рявкнул я.

— Снимки?.. — прошептала Алеся, но по ее встревоженным глазам было ясно, что она все поняла.

— Да, снимки. Мне только что выставили за них счет в десять тысяч!

— Десять?! — воскликнула Алеся. — Какой мерзавец!.. Он позвонил на следующий день после твоего отъезда. Я подумала, это из-за морфина, что он не доволен, что лишился дополнительного заработка, и хочет как-то на меня надавить. Но он показал мне фотокарточку... и сказал, что отдаст тебе, если я не заплачу. Я сказала, что у меня нет таких денег, а он посоветовал заложить кое-что из твоих подарков. Что для меня лучше потерять их, чем тебя и, возможно, свою жизнь. Я не поняла, о каких подарках идет речь! Я сказала, что это все ерунда и я сама обращусь в полицию, если он не прекратит преследовать меня...

— Что за фотография? Откуда она взялась?

— Не знаю. Наверное, какой-нибудь фотодокумент, как радостно гражданское население принимает немецкую победоносную армию, — с отвращением ответила Алеся. — Мы с Верочкой шли за водой. Нас и других прохожих остановили солдаты. Загнали в дом, сказали слушаться фотографа. Велели улыбаться. Тех, кто отказывался, избивали... Хессе и еще двое офицеров позировали у детской кроватки, корчили рожи и смеялись... Я боялась за сестру. Она была так напугана…

— Черт... — сокрушенно покачал головой я. Фотография была настоящая. — И ты молчала?

— Откуда я знала, что кого-то есть эти фотоснимки?

— Потом тоже не знала? Почему ты не сказала мне, что тебя шантажируют?!

— Когда? Ты ведь был в «командировке», — оскалилась Алеся. — Голова у тебя была занята другим. И не только голова!..

Я не дослушал — ударил ее по лицу. Алеся вскрикнула и упала.

— Следующий вопрос, — сказал я. — Ты кому-то рассказывала про это?

— О таком?.. Кому?.. Нет, — дрожащим голосом ответила Алеся, прижимая к щеке ладонь. В круглых глазах не осталось и следа дерзости.

— Может, кого-то просила помочь?

Алеся мотнула головой.

— Надеюсь, что так, — сказал я и вышел из комнаты. Спустившись на кухню, велел Марте принести фройляйн Алис лед или что-то холодное.

***

Весь следующий день я прокручивал разговор с Фрицем. Дьявол! Не успел я переварить одну неприятность, как подоспела другая. Впрочем, здесь имелись несколько обнадеживающих моментов.

Судя по описанию Алеси, фотография была не такой уж опасной. Снимок для газеты — это не карточка из личного дела с дактилоскопическим отпечатком. И пусть Алеся не справилась с нервами, зато на словах у нее хватило самообладания послать Фрица в задницу.

Фриц также упомянул "мои подарки". Скорее всего, он имел ввиду драгоценности Хессе, которыми ему пришлось поделиться со мной. Он считал, что я подарил их любовнице.

Вот же пес. Не думал, что он настолько меркантилен. Впрочем, если картежник опять проигрался, а кредиторы крепко взяли его за яйца, он вполне мог занервничать и искать возможность расплатиться. Даже самую гнусную и призрачную. И когда он не смог вытрясти денег из Алеси, то решил повысить ставки и придумал историю с ворами, чтобы переложить вину на меня и усилить давление. Что-что, а блефовать Фриц умел.

Я решил подождать и посмотреть, каким будет его следующий ход. Если он все же решится раскрыть пасть и пойдет ва-банк, я тоже использую несколько "козырей". Например, расскажу Майе о пристрастии ее мужа к молоденьким девушкам, о злачном заведении, в какое мы поехали после моей вечеринки, о его «азартных грешках», долгах и о многом-многом другом. Видит Бог, не я это начал.



В обеденный перерыв я заехал домой — нужно было забрать кое-какие документы для отдела кадров. Меня встретила взволнованная Марта и сказала, что фройляйн Алис в больнице. Около десяти часов она поднялась к Алесе и обнаружила ее в ванной, всю в крови. От этих слов у меня похолодела спина. Но Марта сразу добавила, что фройляйн не сводила счеты с жизнью — это было «что-то женское».



…Тишина в кабинете давила. От запаха, едкой смеси спирта и хлора, резало ноздри и в горле стоял. Я сидел, сжав кулаки — ногти впились в ладони.

— Не волнуйтесь. Жизни вашей родственницы ничего не угрожает. Она молода. У нее еще будут дети, — вяло посочувствовал доктор Хенненбер, будто я тратил его личное время на всякую ерунду.

— Почему это произошло? — спросил я хрипло.

— Все в руках Божиих! Маленький срок. Да и здоровье девушки оставляет желать лучшего. Организм истощен. Переутомление, нехватка веса.

— Да. Ее тошнило. Она жаловалась, что быстро устает, — отвечал я.

— Ну вот… Кроме того, она упала накануне.

— Упала?

— Упала. И ударилась о кресло. С ее слов, — ответил доктор. — Вы разве не заметили? У нее свежая гематома на скуле, отек века, небольшое кровоизлияние в белок глаза. Все с левой стороны.

— Нет. Я был на службе и не видел ее.

— Да-да, понимаю, — вздохнул доктор. — Главное, что опасность миновала.

— Значит, я могу ее забрать домой? — спросил я.

— Нет, сейчас ей нужен отдых и наше наблюдение. Но вы можете ее навестить прямо сейчас. Она в сознании. Конечно, расстроена.

— Спасибо, доктор. К сожалению, мой перерыв заканчивается, — ответил я, посмотрев на часы. — Я оставлю вам свою визитку. Будут какие-то новости или ей что-нибудь понадобится, звоните в любое время.



Выйдя из больницы, я закурил сигарету. Руки слегка дрожали от услышанного, челюсти непроизвольно напрягались каждый раз, когда чувствовал подкатывающую к горлу горечь.

Придя домой, я первым делом позвонил Фрицу.

***

Мы договорились встретиться в четыре часа, за городом, недалеко от оврага. Фриц хорошо знал это место. Когда-то мы часто устраивали здесь пикники, а зимой катались на лыжах.

Погода сошла с ума. Шел сильный снег. Я поднял ворот пальто, но все равно приходилось отмахиваться от снега, который колол лицо и глаза, куда бы я не повернулся. Все было белым — земля, воздух, небо. Только овраг казался огромной черной трещиной в этом полотне — глубокий, с обрывистыми краями, затянутыми колючим кустарником.

Начинало темнеть. Я вглядывался в единственную подъездную дорогу и уже заметенную тропинку со стороны леса. Наконец, заметил вдали какое-то движение. Машины я не увидел. Значит, Фриц пришел пешком или оставил ее где-то далеко.

— Ну и погодка! Если так пойдет дальше, Рождество мы будем праздновать в снежных сугробах, не иначе! — прокричал Фриц. — Ну что, принес деньги?

— Покажи снимок, — ответил я.

— Не доверяешь? После стольких лет дружбы? — сказал Фриц, хлюпая носом и щурясь от бьющего в лицо снега.

Он нехотя достал фотографию. Алеся стояла почти в первом ряду. Ее лицо и глаза невозможно было не узнать...

— Все в порядке? Теперь деньги.

— Да, конечно, — сказал я и полез в карман. Разумеется, не за деньгами.



…Я бы пристрелил его одним выстрелом, но не смог отказать себе в удовольствии изрешетить этого ублюдка. Из-за этого вонючего пса и его жадности мы поссорились с Алесей, и она потеряла моего ребенка. Это он был первопричиной всего. Решившись на шантаж, он перестал быть моим другом и стал врагом. Даже хуже. Он стал предателем. И я просто исполнил свой долг.

Я оттащил тело и сбросил в овраг. Снег быстро замел следы и кровь. Трофейный револьвер, который привез с востока, я выкинул уже в городе, в еще не застывший Изар. Злополучную фотографию уничтожил дома.

***

В эти дни у меня было много бумажной работы, поэтому визит в больницу пришлось отложить до выходных. Но я написал Алесе письмо, в котором сказал, что ни в чем ее не виню, что чувствую и понимаю ее боль, что скучаю по ней и с нетерпением жду ее возвращения. А главное, я написал, что решил проблему, из-за которой все это произошло, и что теперь она может быть спокойна.

Конец недели тоже выдался довольно напряженным. Ко мне приходили из полиции. Они разыскивали Фрица, но я ничем не мог им помочь. А вечером позвонила женщина и представилась Урсулой Вебер, квартирной хозяйкой дома на Лилиенштрассе, восемь. Я узнал адрес — это была та самая уютная квартирка с двумя комнатами, которую Алеся и Флори снимали летом. Фрау Вебер спросила, не случилось ли чего с Алис, ведь они договорились о встрече накануне. Затем фрау деликатно подвела к тому, что после Рождества повысит аренду и, в случае согласия, ей хотелось бы получить наличные за три месяца вперед.

Оказалось, что, живя в моем доме, Алеся продолжала платить за две комнаты в рабочем районе. Со слов хозяйки там никто не жил. Алеся приходила одна, по вторникам, примерно около одиннадцати, чтобы полить цветы и смахнуть пыль. Такая приверженность к чистоте насторожила бы в гестапо даже новичка. Поэтому я нашел ключи в комнате Алеси и поехал в Глокенбах, на Лилиенштрассе.



Признаюсь, я не избежал волны сентиментальности, накатившей на меня при виде красной герани на подоконнике, дубового буфета и особенно — кровати, подарившей мне столько приятных мгновений. Затем я проверил содержимое шкафов, ящиков комода, туалетного столика, заглянул в чулан, поднял крышку пианино.

"Шефферлинг, ты становишься параноиком", — говорил я себе, простукивая кафель в ванной комнате. Но не найдя ничего подозрительного, выдохнул. Скорее всего Алеся оплачивала эту квартиру, как запасной аэродром на случай, если мы поссоримся.

«Вот чертовка», — подумал я, даже не подозревая, насколько был близок к истине. Утром мне позвонил доктор Хенненбер и сообщил, что Алис Штерн сбежала из больницы...





[1] «Чаммер-Покаль» — Кубок Германии по футболу в период с 1935 по 1964 гг, названный в честь рейхсминистра спорта Ханса фон Чаммера унд Остена. Другое название — «Кубок Золотого Фазана»

[2] «Мюнхен 1860» (TSV M;nchen von 1860 e. V.) — немецкий футбольный клуб, который называют «львами» (Die L;wen). Прозвище связано с изображением льва на гербе клуба.

[3] Эрнст Тельман (нем. Ernst Th;lmann, 1886 — 1944) — немецкий политический деятель, лидер германских коммунистов и личный враг Гитлера. После более чем одиннадцати лет одиночного заключения был казнен в Бухенвальде по прямому приказу Адольфа Гитлера.

[4] Коммунистическая партия Германии, КПГ (нем. Kommunistische Partei Deutschlands, KPD) — крупная политическая партия в Германии в первой половине XX века.

[5] Роза Люксембург и Карл Либкнехт — лидеры германской революции и европейского левого социалистического, а точнее, коммунистического движения. В 1916 году Карл Либкнехт и Роза Люксембург создали «Союз Спартака» — марксистскую организацию, вошедшую впоследствии в «Коммунистическую партию Германии». 15 января 1919 года без суда и следствия были убиты. Либкнехту выстрелили в затылок, Розе Люксембург — в висок, затем её тело сбросили в Ландверканал.

[6] «Dicitencello vuie» - знаменитая неаполитанская песня, написанная в 1930 году Родольфо Фальво на слова Энцо Фуско. В России больше известна под названием «Скажите, девушки, подружке вашей» (русский перевод Михаила Улицкого)