Александр Дюма, Роман о Виолетте - 2. Часть 73

ГЛАВА СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЯ


После завтрака мы вернулись домой.

– Дюма, ты сердишься? – игриво спросила Виолетта. – Ну, накажи меня! Тебе будет легче.

Я промолчал в ответ.

– А ловко ты вывернулся! На все вопросы издателя у тебя как будто бы был готов ответ! – продолжила она. – Ваш мозг действует очень быстро, господин драматический писатель!

– Знаешь ли, Виолетта, на карту поставлена моя репутация, и я решил разыграть эту карту, ибо проще мне признать, что один раз мой талант не раскрылся во всей своей полноте, чем признать себя плагиатчиком, который совершенно чужое произведение выдал за своё собственное.

– Это произведение не чужое по трём причинам! – возразила Виолетта.

– Назови их, – потребовал я.

– Если назову, обещаешь не сердиться? – спросила Виолетта ещё более игривым тоном.

– Я уже сейчас не сержусь, да и не сердился, когда разговаривал с издателем, – ответил я. – У меня были свои причины поступить так, как я поступил.

– Какие? – потребовала Виолетта.

– Узнаешь чуть позже, – ответил я.

– Если не скажешь, то и я не скажу те три причины, которые обещала сказать, – стала капризничать Виолетта.

– Этим ты только подтвердишь слова Артура Шопенгауэра о том, что от женщин не следует ожидать и от них не стоит требовать справедливости, ибо они не чутки к такому понятию, – констатировал я.

– Я такого автора не знаю! – воскликнула Виолетта. – Ты, наверное, нарочно выдумал такого автора, чтобы меня позлить!

– Шкаф у окна, третья полка снизу, шестая книга справа или около того, – ответил я. – Читай эссе под названием «Женщина».

– Не буду! – обиженно произнесла Виолетта. – Думаю, что это произведение – сплошное оскорбление для любой женщины.

– Так и есть, – согласился я.

– Тогда почему ты не выбросишь эту книгу? – потребовала Виолетта.

– Потому что её автор – один из умнейших авторов всех времён и всех народов, хотя и немец, – ответил я. – К тому же если это эссе и оскорбляет женщин, то это проблемы не мои, а женщин. Это эссе не оскорбляет мужчин. Оно, напротив того, побуждает нас смириться с тем, что женщина, согласно своему биологическому предназначению ищет для себя и для своих будущих детей, во-первых, мужчину, который бы отлично её содержал и мог бы прекрасно позаботиться о ней и о её детях, состоятельного и обстоятельного, умного и расчётливого, во-вторых, согласно этому же самому закону она ищет мужчину наиболее сильного, стройного, красивого и, быть может, весёлого, хотя последнее – не обязательно, это я добавил от себя, у Шопенгауэра этого нет.

– И что же здесь такого умного? – спросила Виолетта.

– А умное здесь то, что женщина отнюдь не обязана находить эти два качества в одном и том же человеке, – ответил я. – Если один мужчина может её наилучшим образом содержать и заботиться о ней, а другой может наилучшим способом понравиться ей как физически привлекательная особь, то это говорит лишь о том, что данная женщина идеально выполняет своё биологическое предназначение. Ибо она должна заботиться о качестве потомства и о его здоровье. И если качество потомства достигается её связью не с тем мужчиной, который обеспечивает его здоровье, это не её вина, а всего лишь обстоятельства, к которым она вынуждена была приноровиться. Поэтому женщина, украшающая своего мужа ветвистыми рогами, чаще всего не испытывает по этому поводу никаких угрызений совести. 

– Отвратительно и забавно одновременно, – отметила Виолетта. – И только поэтому твой этот Шопенгауэр нравится тебе, и ты считаешь его одним из умнейших писателей?

– Что ты! Это – одно из самых слабых его произведений, и довольно короткое, – ответил я.

– А все другие – тоже против женщин? – спросила Виолетта.

– Совсем о другом, – ответил я.

– Тогда ладно, не выбрасывай пока эту книгу, – милостиво согласилась Виолетта.

– Ты можешь не произносить те три аргумента, по которым я могу считать твой опус также и моим произведением, – сказал я. – Во всяком случае, одна из причин состоит в том, что ты использовала моих героев и мой сюжет.

– Это – третья причина, самая незначительная, – согласилась Виолетта.

– Ну что ж, тогда другая причина состоит в том, что ты использовала некоторые фрагменты моей пьесы или моей книги при написании своего опуса, – продолжил я.

– Это – вторая причина, – согласилась Виолетта. – А третью причину ты не угадаешь ни за что!

– Сама назови, – сказал я шёпотом, приблизив губы к её уху, – ведь я её уже угадал.

– Назову, если пообещаешь не называть мою пьесу опусом, – ответила Виолетта.

– Третья причина в том, что ты моя, – прошептал я очень тихо, едва касаясь губами её уха.  – Вся-вся. И поэтому всё, что ты написала, в какой-то степени и моё тоже.

– Угадал! – воскликнула Виви и впилась своими губами в мои.

Когда мы оба отдышались, она потребовала, чтобы я отказался от слова «опус» в отношении её пьесы по той причине, что ведь она призналась, что я угадал.

– Хорошо, я не буду больше называть твой опус опусом, – ответил я. – Ну не сердись! Я пошутил! Я не буду больше называть так твою пьесу. Нашу пьесу.

– Я удовлетворена! – подытожила Виви. – Теперь можешь наказать меня, как грозился. 

– Ни в коем случае! – возразил я. – Если хотя бы один раз, хотя бы в шутку мы назовём нашу любовь наказанием, то постепенно мы привыкнем к тому, что любовь и есть наказание.

– Только не я! – воскликнула Виви.

– И не я тоже, но пробовать не будем, – ответил я. – Любовь – это любовь, а наказание – это…

– Это моя литературная деятельность, ты хотел сказать? – игриво спросила Виви.

– Это отсутствие моей литературной деятельности, пока мы вместе, – серьёзно ответил я. – Мне с тобой хорошо, но как автор я погибаю.

– Что же делать? – спросила Виви.

– Не знаю, – ответил я. – Может быть, нам надо временно расстаться? Не поехать ли тебе на воды? На пару недель? Выбирай. Биарриц? Довиль? Ницца? Каны? Антибы? Сен-Тропе?
 
– Биариц или Канны, Ницца или Антибы! Мне всё подходит! Отлично! Но только если мы поедем вместе! – восхищённо воскликнула Виолетта.

– Но какой же смысл ехать вместе, если вся идея поездки состоит в том, чтобы мы какое-то время пожили порознь! – удивился я.

– Тебе надо отвлечься от всего, что отвлекает тебя от творчества! – воскликнула Виви. – Где тебе работается лучше?

– Лучше всего мне работается в Ивелине, в предместье Парижа, – ответил я.

– Решено, едем в Ивелин! – воскликнула Виолетта. – Там есть море, пляжи?

– Там есть природа, соседствующая со старинными зданиями, сады и парки, живописная природа и чистейший воздух, – ответил я.

– Едем! – воскликнула Виви. – Завтра же!

Положительно, прав Шопенгауэр, женская логика – это особая форма мышления, не понятная мужчинам. С позиции мужчин это отсутствие логики как таковой! Какой смысл нам куда-то вместе ехать, если сама идея поездки рождена идеей пожить порознь?

Когда не знаешь, что лучше всего сказать женщине, приласкай её. Этим мы и занялись, поскольку за разговорами незаметно пришли домой.

Читатель, ты ждёшь описаний? Их не будет. Это слишком личное.