Серые статуи

Обнаружение Галереи Серых фигур стало настоящей сенсацией. Газеты трубили о беспрецедентной находке и непревзойденным качестве скульптур, а очередь в Музей изящных искусств вываливались из дверей, проходила по всей улице и вилась по площади — все хотели своими глазами увидеть залу, остававшуюся нетронутой на протяжении трехсот с лишним лет.

Вокруг самих скульптур разгорелись нешуточные прения. Искусствоведы искали автора столь неподражаемой техники резьбы по камню; историки спорили, кто эти персоналии и откуда у герцога, которому тогда принадлежало здание музея, деньги на такое великолепие — а минерологи не могли определиться, из какого материала сделаны эти изваяния. Гипотез была масса.

Я долго отказывался быть соучастником этой вакханалии, и лишь спустя год, когда ажиотаж поутих, пошел в музей, специально выбрав время незадолго до закрытия. Вход в галерею, как оказалось, скрывался у всех на виду — раньше, насколько я помню, на его месте висело полотно Веласкеса. Сама галерея представляла собой вытянутое помещение, хорошо освещенное закатным солнцем сквозь ряд окон, выходивших во внутренний двор. Удивительно, как ей удавалось оставаться необнаруженной все это время.

Но еще более удивительным было ее внутреннее убранство. Стен буквально не было видно: они были полностью скрыты за скульптурными композициями. Я и представить себе не мог, с какой потрясающей точностью они выполнены: каждая мимическая мышца, каждый волос, каждый стежок платья... Все они были вырезаны из однородного камня какого-то магического, насыщенно-серого цвета. Камень этот был много прочнее мрамора и превосходил по твердости гранит и базальт — и тем восхитительные была работа неустановленного мастера. На фоне этого потолок, не уступающий по пышности лепнины Версалю, выглядел несерьезной поделкой.

Не знаю отчего — то ли от количества скульптур на погонный метр, то ли от их деталировки — но я вдруг я почувствовал усталость, словно обошел весь Лувр целиком; и хотя время близилось к закрытию, я присел на стульчик, который обнаружил возле себя. Посетителей почти не осталось; я сидел и смотрел на отблески вечернего солнца на жестяных крышах в окнах напротив, когда услышал над собой голос:
— На них нелегко долго смотреть.
Я обернулся: голос принадлежал пожилому мужчине в толстых очках и жилете с бейджиком смотрителя.

Только тут я понял, что стул, на котором я сидел, предназначался не для посетителей.
— Я занял ваше место, — произнес я, поспешно вставая. — Простите.
— Ничего. Вы один из немногих, кто смог разглядеть их суть. Обычно люди смотрят на них, как на обычные статуи.
— Разве это не так?
Смотритель почесал нос.
— Вы ведь заметили, с какой тщательностью переданы черты лиц этих людей? Почти с фотографической точностью.
— Разумеется. Это потрясающе.
— Вот именно. Они переданы слишком точно.
Он остановился. Меня посетило странное ощущение, что я пропустил что-то настолько очевидное, что в этом стыдно было признаться, но никак не мог понять, что именно.
— Что вы имеете в виду?
— Вы наверняка знаете, что портреты имели обыкновение приукрашивать: люди на них выглядят лощеными, в лучших костюмах, безо всяких признаков болезни — а эти фигуры обладают бесстрастной документальностью: мужчины обрюзгшие, женщины с морщинами, дети в дурацких позах. Присмотритесь: разве вы видите хоть одно счастливое лицо?

Я окинул статуи взглядом еще раз и вынужден был признать, что эмоции на их лицах были далеки от радостных.
— Страх, — продолжал мой собеседник, — и принятие неотвратимого — разве это то, что принято изображать на дворцовых портретах?
— Женщина на том изваянии словно пытается защититься, выставив руки перед собой, — заметил я.
— Вы правы. Только это не изваяние. Это и есть эта женщина.
Я ничего не понял, и ему пришлось объяснить:
— Много лет я копался в архивах, изучая историю герцогского двора. В какой-то момент я обнаружил, что наиболее неугодные герцогу люди словно испарялись. За время работы историком я узнал немало способов избавиться от человека, пусть даже и высокопоставленного — уж поверьте мне; но никто из ни не исчезал столь бесследно, не оставив после себя даже костей. Затем я обратил внимание на несколько пустых гробов, захороненных в склепах знати. Но когда во время ремонта обнаружили это помещение, я понял, куда делись все эти люди — они всегда были здесь, в этом дворце. Этот зал — не галерея статуй; это личная коллекция трофеев герцога и одновременно их гробница. Вот почему после его смерти ее так тщательно замуровали. Вот почему вам там тяжело на них смотреть — вы смотрите в глаза жертвам герцога, заживо превращениями в камень.

— Откуда вы все это узнали, — спросил я после минутного молчания. — И как такое вообще возможно?
Он не ответил и только пристально посмотрел на меня.

Не знаю, что из этого было правдой, но когда я выходил из из музея, на душе у меня было мерзко.