23. Павел Суровой Убийство по-семейному

Глава 23

— Ладно, можете идти, — сказал майор  Шаповалов. — Старший сержант  Зотов всё отпечатает и даст вам подписать. Эти показания могут оказаться важными, а могут и нет — всё зависит от того, что скажут остальные. Вы поступили правильно. Но предупреждаю: держите язык за зубами. Одно лишнее слово — и у вас будут серьёзные неприятности. И впредь не смейте разбрасываться фразами про «петли на шее».

 Лиза покачнулась на стуле и встала. Проходя мимо Зотова, она ловко задела его плечом, будто оступилась. Светлый локон скользнул по его щеке. Он брезгливо отметил про себя, что ей давно не мешало бы вымыть голову — в доме и без того пахло нервами, лекарствами и застоявшимся дымом генератора.

 Что-то в его холодном жесте задело Лизу. Она вспыхнула, метнула на него уничтожающий взгляд и резко обернулась к Шаповалову.
— Значит, я должна молчать? Чтобы вы всё замяли? — выпалила она. — Не удивлюсь! Если бы на моём месте была не я — вы бы уже давно его прижали? А тут, значит, Антон Литвин, уважаемая семья, и потому никто не должен знать, что он отравил собственную жену! А я вам вот что скажу: Анна Павловна была мне другом, и рот вы мне не заткнёте! У меня такие же права, как у всех!

 Она рванула дверь и уже на пороге обернулась, словно выпуская последний заряд:
— Мой язык — что хочу, то и говорю! Война всё равно всё расставит по местам!
 Дверь захлопнулась. Шаповалов медленно выдохнул. Зотов достал чистый платок и тщательно вытер щёку. Аглая Антоновна Трубецкая молча продолжала вязать.

— Бывают минуты, — наконец сказал Шаповалов, — когда профессия вежливого полицейского кажется особенно мерзкой.
— А вы бы предпочли наручники и полевой допрос? — усмехнулся Зотов. — С трудом представляю вас в роли следователя где-нибудь на блокпосте.
 
 Шаповалов бросил на него тяжёлый взгляд, потом махнул рукой.
— Ей бы хорошую встряску. Жаль, что таких в детстве не воспитывали строже.
— Крайне плохо воспитанная особа, — сухо заметила Аглая Антоновна. — Недаром сказано: язык — оружие обоюдоострое. Однако, при всём этом, она будет надёжным свидетелем, майор.

 Шаповалов повернулся к ней.
— В каком смысле надёжным?
 Спицы в её руках двигались уверенно, почти машинально.
— Она наблюдательна и цепко запоминает детали. Даже не столько умна, сколько сообразительна. Когда вы дали мне ознакомиться с показаниями по ночному скандалу в комнате Антона Литвина, меня поразила точность её рассказа. Ни Антон, ни Евгений Литвин не смогли ничего ни добавить, ни опровергнуть. Это редкий тип памяти. Сейчас её слова лишь подтверждают моё первое впечатление. В её показаниях много злости — но это не мешает ей быть точной. Я не удивлюсь, если её описание сцены в комнате Маняши Мороз окажется совершенно верным.

 Зотов слушал внимательно. Шаповалов хлопнул ладонью по колену.
— Для Евгения Литвина это всё выглядит скверно. Она скажет под присягой, что он знал, где взять морфий. И да, она произведёт впечатление — особенно на присяжных мужчин. Если, конечно, присяжные вообще будут, — добавил он с кривой усмешкой. — Сейчас не самое стабильное время для судов. Но в целом — для Жени всё плохо.
— Надеюсь, вы не упускаете из виду, — спокойно сказала Аглая Антоновна, — что    Анна Павловна тоже знала, где хранится морфий.

 Шаповалов нахмурился. Он сжал кулак и медленно разжал пальцы, словно выпуская нечто невидимое.
— Думаете, как в детской считалке: первый — он, второй — она?
— Я бы не хотела, чтобы мы вообще выбирали сторону, майор.
— Ну-ну… — пробормотал он и повернулся к Зотову. — Идите за Маняшей Мороз. Мне нужно задать ей пару вопросов.

 Пока Зотов отсутствовал, Шаповалов машинально вертел в руках кусок красного сургуча — тем самым, которым теперь опечатывали не только бумаги, но и двери домов после обысков. Когда сургуч сломался, он резко обернулся к Аглае Антоновне.
— Вы упрямая женщина.
— Надеюсь, не чрезмерно.
— И совершенно напрасно.
— Упрямство мешает мышлению, — мягко ответила она. — Оно притупляет разум. Только объективность позволяет видеть целое. Я стараюсь придерживаться именно этого.

 Шаповалов безуспешно пытался соединить куски сургуча, затем неожиданно спросил, не глядя на неё:
— У вас, случайно, нет ещё одного козыря в рукаве?
— Уверяю вас, нет.
— А убийцы там тоже не припрятано?
— Разумеется, нет.
— Если дело дойдёт до суда, — продолжил он, — защита будет загнана в угол. Получается выбор между мужем и женой. Оба знали о морфии. Либо он дал его ей, либо она приняла сама. Вы читали все показания, говорили со всеми — куда плотнее, чем могла бы полиция. У вас должно было сложиться мнение. Скажите прямо: вы всерьёз считаете, что Анна Павловна могла покончить с собой?
— В жизни случаются странные вещи, майор.
— Значит, вы допускаете самоубийство?
— Нет, — задумчиво сказала Аглая Антоновна. — Поймите меня правильно. Я не пришла к окончательному выводу. Я согласна: Анна Павловна мало похожа на женщину, готовую добровольно уйти из жизни. И если бы она решилась, то сделала бы это ночью, в постели. Но мы слишком мало знаем о её внутреннем состоянии. Война обнажает людей. Унижение, страх, утрата контроля — всё это действует разрушительно. Особенно на тех, кто привык всегда побеждать.

 Шаповалов медленно кивнул.
— Вы начали с того, что у вас нет мнения, а закончили тем, что его высказали.
— Это всего лишь гипотеза, — мягко ответила Аглая Антоновна.