Берёзовый дым. Церковь и кладбище

Церковь и кладбище

Деревенская церковь — невысокая, тёмная от времени, с посеребрённым лунным светом венцом, шатровой колокольней и дверями, которые привычно ропщут при каждом ветре. Она стоит на взгорке, словно приглядывает за всей округой, а у самых стен её теснится погост: древнее кладбище, где границы между жизнью и смертью тоньше инея на утренней траве.

Здесь не ищут разделения: храм и могилы, колокольный перезвон и безмолвие похорон;—;всё переплелось, как в самой деревне, где старое и новое идут рука об руку.

В колокола бьют редко: на праздник, на похоронах, да ещё когда метель так заметёт окрест, что звон становится единственным путеводным звуком в белой пустоте. Ограда перекосилась и держится на добром слове и вбитых наспех кольях. Вокруг церкви — размётанные снегом кресты, здесь же полуистлевшие венки, да покосившиеся решётки, вцепившиеся в корни былого.

Внутри церкви сумрачно и прохладно, даже в самый жаркий день. Пол — выношенные доски тёмного блеска, стены расписаны по-сельски попросту и искренно; только в красном углу теплит остатки былого золота икона, потускневшая, как летний дождь на стекле. На полке — псалтыри со стертыми страницами, восковые свечки; на аналое — старая, разлохмаченная Библия рядом с оторванным календарём.

Иларион, дьяк, помнит здесь каждое имя: кто когда венчался, у кого крестили детей, чей след тянется от ворот к покосившемуся кресту.

Кладбище почти безмолвно — только в храмовые дни или на Масленицу собираются тут, не для слов, а чтобы просто вспомнить. На снегу — сбивчивые следы, облетевшие венки и редкие кусты бурьяна, замершие у ограды.

С этого холма открывается вся деревня: белеющая улица, просека к усадьбе Марии Николаевны, щемящая тишина вокруг, как звон, застрявший в небе.

Это место — прощения и памяти. Здесь всё когда-то заканчивается: страхи, ссоры, нервные приметы, а остаётся только зимнее небо и редкий зов колокола, который зовёт домой даже тогда, когда идти уже некуда.


5 января 2026