БАТЯ

  Б А Т Я

   Все даты, события, персонажи моего, в общем-то грустного повествования реальны. Эти люди,  -- я имею ввиду маму, отца, папиного друга дядьку Васю -- Василия Григорьевича Боброва, -- жили рядом со мною. Теперь они только лишь в моей памяти...
   Мама умерла в 2004 году, отец пережил её на три года. Оба 1923 года рождения. Странное дело: почему только после ухода самых близких тебе людей вдруг начинаешь задаваться этим запоздалым "почему"? Почему однажды не послушался родительского совета, почему долго не писал, не звонил, почему не полюбопытствовал, не расспросил? Увы, ответа нет.
   Помнится, будучи пацанёнком, дёргал батьку за рукав: "Па, расскажи про войну!"  А он всё отнекивался, отшучивался: "Не сейчас, сынок, расскажу как-нибудь. Иди-ка лучше поиграй, вояка." Обижался ли я? Наверное, нет. Если папка пообещал, значит, непременно расскажет.
   Уже спустя много лет, когда я и сам, отслужив срочную, обзавёлся семьёй, "одарил" родителей внуками, из Запорожской области к нам приехал погостить мой тесть Семён Терентьевич Василенко, тоже бывший солдат Великой Отечественной. Гость в доме -- всегда радость. Сели ветераны за стол, выпили по чарке и заговорили.
Ну, думаю, теперь уж точно вспомнят бойцы дни минувшие. Присел поодаль -- слушать приготовился... А они всё о курицах да утицах. И после второй продолжили о хозяйстве, потом перешли к погоде, затем к политике... Откуда было знать мне, что то было только прелюдией к главному. Словом, я заскучал и, покинув застолье, вышел во двор.
   Вечерело. Пришла из стада коровка-кормилица, захрюкал в стайке боровок, замычал телок -- пришло время поить-кормить-доить...
   Пока я ублажал беспокойную живность, отец с гостем вышли из-за стола и уже степенно прохаживались деревенской улицей. Спросил у жены:
   -- Неужели они только о гусятах-поросятах толковали?
   -- Не только... Как начали вспоминать, как начали... Страшно слушать было!
   -- О войне?
   -- А то о чём же...
   Позже, когда гостя проводили, я решил пойти, что называется, в лобовую.
   -- Отец, -- атаковал я его, -- всё же расскажи мне о войне. Со сватом ведь разоткровенничался...
   Отец вздохнул:
   -- Война, сын, это грязная, скорбная работа; что доброго сказать о ней...
   -- И всё же, -- настаивал я, -- с моим тестем ты...
   -- Твой тесть -- другое дело. Мне с ним легко разговаривать; он тоже исполосован войною вдоль и поперёк. Так что...
   Я не сдавался. Поняв, что я от него уже не отлипну, начал:
   -- Ладно, слушай. Так вот, в неполные восемнадцать попал я на курсы пулемётчиков -- учили давить на гашетки "Максима". Хороший пулемёт, зверь-машина! Ну, вроде научили. А потом... а потом -- в пекло, под Великие Луки. Геройствуй, пацан! Погеройствуешь, как же... Вторым номером был у меня земляк из-под Рыльска, эдоровенный такой дядька, конюхом работал до войны... Ну так вот, я, значит, за щитком пулемётным спрятан, мне не то, чтобы безопасней -- уютнее за ним, а он, второй-то, весь на виду; бедолага, согнулся в три погибели -- ленту подаёт. А пули немецкие цок!-цок!-цок! по щитку...Кричу: "Ленту поправь!" Глядь, а он уже и скувырнулся -- убило конюха, в первом его бою убило...
   -- Страшно было, батя?
   -- Страшно, сынок; это только дураку не страшно... Да, вместо убитого земляка дали мне весёлого белобрысого парня с Украины. Миколой звали. Мечтатель! Говорил, помню: "Нэ журысь, Петро, мы ще выпьемо з тобою горилки; и за победу, и за дивчат..." Не довелось. Засекли нас и ну минами лупить! А мина -- это не пушечный снаряд, осколки от неё над самой землёй стелятся-стригут. Ну и нас с Миколой одна "подстригла": мне ноги чугуном нашпиговало, а Миколу наповал. Дальше -- санитары, санчасть... Подремонтировали и вновь на передовую.
   -- Па, скажи честно: жалко было немцев убивать?
   Задумался...
   -- Не знаю, что и ответить, а брехать не хочу... -- вздохнул, достал сигаретку. -- Знаешь, когда кто-то целит тебе в лоб, какая уж тут жалость, тут уж кто кого..Да... Жалко было пленных: зима, а он в куцей шинелишке, обувка ни к чёрту, сопли до колена... Плетётся такой вояка, в глаза тоска: "Гитлер капут!" И показывает жестом -- дай, Иван, щепоть махры на самокрутку! Глядишь на него и мыслишь: "Повезло тебе, Ганс: ты жив остался и у тебя ещё есть шанс увидеть свою муттер, а вот у Миколы  этого шанса уже нету. А вот это, -- предупредив мой очередной вопрос, приподнял отец натруженные кисти своих рук, на которых не хватало половины пальцев, -- это память о Старой Руссе; Большая буча была!.. И мороз, такой морозище -- воздух при выдохе гудел! К железу не прикоснись -- холодом обожжёт! А мы в снегу... Цепью... А немчура прёт. На лыжах, перебежками... Наш "Максим", что таракан на белой простыне -- за пять вёрст виден. Ну и навалились: мины, пули... Как пальцы обморозил, не заметил даже. Отвоевался, твою мать... Ну, что, дальше -- госпиталь, операционная... Помню, хирург, чекрыжа мои персты, сказал: "Не кручинься, Пётр, голова цела -- уже хорошо! А пальцы... Что ж, как-нибудь приноровишься." Сказал, словно лекарства дал -- обнадёжил, бодрости прибавилось мне. Отлежался. Выписали, признав непригодным к "строевой". Потом закрутилось-завертелось -- другая жизнь пошла: после госпиталя -- работа на алюминиевом заводе в Каменске-Уральском и... неуёмная тоска по дому. Друг уговаривал: "Петро, не ехал бы ты в свою Курскую губернию; там ведь всё порушено. А у тебя тут и работа, и койка в тёплом общежитии, и еда нормальная..." А я всё равно уехал.
    Такой вот разговор состоялся у нас с отцом в далёком в 1976 году. В выстроенном его руками просторном рубленом доме, нынче пустующем, на белой, давно остывшей русской печи, в уголке -- старые латанные-перелатанные отцовские валенки, такая же древняя фуфайка, огарки стеариновых свечей, старые газеты... Холод и неуют. Строил-то батя в расчёте, что не сыны, так внуки в нём жить будут... Никто в нём не живёт.
   ...Стою на обветшалом крыльце родительского дома и вспоминаю. Вспомнилось, как бывало утром 9 Мая отец скажет матери: "Где там, Марья, мой парадный лапсердак?" "В сундуке, где ж ему быть!" -- ответит мать и подаст. Наденет батя сорокалетней "выдержки" чёрный суконный пиджак с орденскими планками, боевыми медалями и юбилейными знаками да и пойдёт со своим другом фронтовым, дядькой Васей, в центр села к братской могиле-памятнику. Тут же, на зелёной лужайке, средь высоченных тополей, накроют им праздничный стол, выступят с концертом пионеры, произнесут речи районные начальники, местный фотограф сделает снимки... А потом привезет его, захмелевшего, сердобольный глава сельской администрации на УАЗике: "Вот, Петро Лукьянович, ты и дома!" А на пороге мать, скрестив высохшие от крестьянского труда руки, стоит, ждёт своего "деда". А он и скажет: "Что смотришь так, Марья Васильевна -- аль не признала? Ну, выпил маненько, так ведь как не выпить -- день-то какой!" Присядет на ступеньку и вдруг заплачет... "Ты чего, дед?" -- спросит мать. А он ей: "Не знаю. Они сами катятся..."