Глава 44. Надежда, отлитая во лжи

Вечер стягивал город сизым светом, фонари загорались лениво, будто не хотели подчиняться зиме. Прохлада наполняла воздух, а за ней всё следили.

На остановке поднялась в автобус, заняла место в дальнем углу. Следом вошли и они: пятеро мужчин. Обвела их взглядом поочерёдно, задержалась на каждом лице, а потом прикрыла глаза. Вслушивалась, как зазвучали мелодии: у одного упрямая, у другого тихая, у третьего напряжённая. Спокойно выдохнула: им велели только следить.

«И что теперь? — подумала она. — Если Лю Ань откажется идти с нами? Надо всё равно вытащить. Лунцзян сказал: с матерью разберутся. А если нет? Тогда хотя бы освободить. Если не союзник, то хотя бы не враг. Уже хорошо».

Она сошла на оживлённую улицу за две остановки до больницы. Колкий воздух щипал щеки. Шаги позади неотрывно следовали за ней. Так продолжаться не могло — тащить этот хвост до самой больницы было непростительной роскошью.

Первые сто метров Синьи шла быстро, позволяя пятёрке сзади зафиксировать её скорость и силуэт. Пусть запомнят. У киоска с журналами, резко рванула вбок, в арку, ведущую в соседний квартал. Сзади участились шаги, послышались сдавленные окрики. Хорошо. Они переключились с режима слежки на погоню, тратя драгоценный кислород и внимание.

Миновав арку, свернула в сторону парка. Фонари стояли редкими пятнами, снег лежал неровно, тропинки разветвлялись. Здесь изменила тактику. Короткий спринт до скамейки — резкая остановка за стволом голого клёна, три секунды полной неподвижности, чтобы сбить с ритма преследователей, ориентирующихся на движение. В ушах стоял оглушительный шум собственной крови, заглушающий всё, но скоро к нему добавились сбивчивые шаги — пятёрка замедлялась, теряя её в пятнистом свете.

Шорохи и тяжёлые удары ботинок по земле теперь звучали совсем близко. Но парк дробился на дорожки. Она резко свернула, потом ещё раз, используя каждую складку местности.

Выскочила к ряду новеньких панельных домов. Узкие проходы пахли сыростью и гарью. У подъезда с выцветшими дверями стояла группа из девушек, беззаботно смеющихся над видео в телефоне. Все трое были в ярких, запоминающихся шапках и шарфах.

— Сто юаней[1] за шапку и шарф. Пожалуйста, быстро… — сунула ближайшей девушке в ладонь купюру.

— За сотню? — та на секунду остолбенела, глядя на деньги, которых хватило бы на ужин в неплохом кафе. Подружки тоже замолкли.

— Помогите, ладно? — голос смягчился и вышел умоляющим, по-девичьи наивным. — Тот тип от меня не отстаёт…

— Держи! — одна, не раздумывая, нахлобучила на неё розовую шапку. Третья, поняв с полуслова, сунула в руки свой полосатый шарф.

Синьи тут же поправила шапку, скрывая характерные черты причёски, и обмотала шарф, меняя силуэт.

— Спасибо, — бросила уже на бегу, всё с той же лёгкостью в голосе.

Трое преследователей высыпали из прохода между домами. Их взгляды метнулись к группе девушек, задержались на тёмных куртках, поплыли дальше… и проскочили мимо. Они побежали вперёд, увлекаемые инерцией погони. Проклятье, сорвавшееся с чьих-то губ, на секунду всколыхнуло воздух.

Остановившись на секунду, прислушалась. Остальные потерялись.

Она поднялась на второй этаж, выглянула в окно подъезда — чисто. Только тогда, спустившись в дальний двор через чёрный ход, пошла к больнице, дыхание уже выравнивалось.

«Слабые», — подумала она.

Вскоре засветилась огромная вывеска на крыше здания «больница Тяньи». Серый фасад возвышался над улицей, в ровном, уверенном свете немного утихла тревога. Синьи выпрямила спину, вытерла холодные ладони о полы куртки и пошла ко входу.

— Я к Лю Аню, — прозвучало на удивление ровно и бесстрастно.

Администратор посмотрела на экран, что-то напечатала и подняла глаза:

— У нас нет такого пациента.

— Тогда мне нужен Ци Лэн, — сказала она.

— Доктор Ци не принимает. Простите, не могу помочь.

Как всё запутано… Ей некогда было спорить.

— Позвоните ему. Скажите, что пришла Ли Синьи. Он примет меня.

Женщина даже не взяла трубку, только бросила быстрый взгляд на охранника. Тот подошёл, и без грубости, вывел на улицу, легко подавив сопротивление.

«Байхэ сказал, что предупредил Ци Лэна. Значит, он должен быть в курсе. Почему же его нет?»

Попыталась вернуться, чтобы подождать в холле, но охранник встал у дверей, незыблемый и холодный, как сам серый фасад больницы. Пришлось остаться снаружи. Снег падал густо-густо, и с каждой минутой становилось всё холоднее. Люди проходили мимо, кто-то разговаривал по телефону, кто-то шёл молча, закутавшись в пальто. Никто не замечал её.

Синьи присела на корточки, поджав колени к груди. Одиночество накатило внезапно и плотно, словно этот мокрый, белый снег. Оно забиралось под куртку, заставляя ёжиться и чувствовать себя крошечной, затерянной песчинкой в бесконечном, безразличном городе.

«Вот и всё. «Госпожа»... — с горькой иронией подумала она, глядя на свои ладони. — Сидит на паперти у больницы, в смешной розовой шапке. Кто она теперь? Просто Ли Синьи. Девочка, у которой никого нет».

Она подняла лицо к небу. Снежинки, такие красивые и совершенные, падали на ресницы и щёки, тая от тепла кожи. Каждая одинокая, как и она. Её путь только начинался, но он уже был таким холодным.

Раньше был Байхэ. Теперь его нет рядом. Раньше были родители... но они ушли, оставив одну. Всегда одна. А будет ли у неё кто-то? Или её удел вечно идти вперёд по этому снегу, не зная, ждёт ли в конце пути хоть капля тепла?

Она закрыла глаза, позволив этой леденящей пустоте наполнить себя на мгновение. И в этой тишине сердце сжалось от щемящего, тоскливого вопроса, на который не было ответа.

Вдруг рядом раздался знакомый, ровный голос, разрезавший тишину и её мрачные мысли:

— Госпожа.

Синьи резко подняла глаза. Перед ней стоял Ци Лэн. На его плечах лежала тонкая пыльца снега, словно он шёл какое-то время. Он слегка поклонился:

— Прошу прощения, что заставил ждать. Пойдёмте.

Она вскочила с корточек и, забыв о всякой сдержанности, ухватилась за рукав его пальто.

— Как он?

— Хорошо, — откликнулся он с той же профессиональной, успокаивающей монотонностью. — Почку удалось сохранить. Так что можете быть спокойны.

Что-то сжавшееся под рёбрами вдруг отпустило, и лицо расцвело улыбкой. Хотелось запрыгать от радости, но лишь кивнула.

— Не сердитесь на охрану, — добавил он. — Тут так положено. К тому же вы спросили о Лю Ане.

— Я не сержусь, — парировала она, и тут же смягчила: — Спасибо тебе.

— Не стоит. Это моя работа.

Она шла рядом с ним через холл, пытаясь разгадать его тишину. Он был молчалив, как Байхэ, но по-другому — в собранности чувствовалась не отстранённость, а глубокая усталость. Мелодия звучала ровно, но в этой ровности таилась такая грусть, что сжалось сердце.

Взгляд скользнул по Ци Лэну. Симпатичный. Неброско, но... приятно смотреть. Они прошли мимо регистратуры, и Синьи заметила, как медсёстры на него заглядываются. И поняла почему. Он не улыбался губами, но улыбался обликом, как Байхэ, располагая к себе одним своим присутствием. «Наверное, все Ян такие[2]».

— Не узнали, сколько он платит Тун Бо? — спросила она.

— По сведениям суммы разные, от тридцати до сорока тысяч.

— Понятно, — помолчала и вдруг спросила: — Ци Лэн, если я решу идти туда платить, мне помогут?

Он бросил на неё короткий взгляд:

— Поговорите с господином Линфэном. И — это между нами… — добавил он, — лучше, если это останется, между нами.

— Угу, — улыбнулась она, поймав его взгляд.

Лифт бесшумно раздвинул двери. Широкий, залитый светом коридор встретил идеальной тишиной и стерильной прохладой. Воздух был чист и свеж, с едва уловимым запахом озона и лимонной свежести. Гладкая белая плитка пола отсвечивала ровным глянцем, а светлые стены усиливали ощущение простора и безупречной чистоты.

Из ближайшей палаты вышла медсестра и, замерев на мгновение при виде Ци Лэна, почтительно склонила голову, пропуская их. Он ответил кивком и, уже у самой двери, обернулся к Синьи.

— Я оставлю вас. Можете поговорить.

— Спасибо, — прозвучало чуть слышно.

Шаги затихли, поглощённые гулкой акустикой стерильного пространства. Теперь в ней отчётливо проступали приглушённые звуки больницы: отдалённый хлопок двери, чей-то сдержанный кашель, металлический лязг за углом.

Синьи осталась одна перед дверью. Она сделала шаг вперёд, и холод металлической ручки мгновенно пробрал кожу ладони. Расправив плечи, сжала пальцы и толкнула дверь.

Лю Ань лежал на кровати. Грудь мерно поднималась, но веки сомкнуты. Его Ди звучал отрывисто и нервно. Он не спал, притворялся.

Синьи подошла ближе и остановилась, всматриваясь в лицо. Теперь сходство с матерью стало очевидным. Та же линия губ, тот же подбородок. Но всё это было крепче, строже. А глаза… даже закрытые они словно хранили в себе огонь.

«Наверное, от отца, — подумала она. — Глаза красного феникса. Красивые, сильные».

— Раз уж пришла, рассказывай, кто такая, — голос разрезал тишину. Он открыл глаза так внезапно, что Синьи вздрогнула.

— Привет… Как себя чувствуешь?

— Спасибо. Жить буду. Но теперь я хочу знать, что всё это значит. Что ты за госпожа такая?

Прикусив губу, Синьи задумалась. Путь в Орден лежал через шаг в неизвестность, и Лю Аню только предстояло его сделать. Однако, будучи Главой, можно было отступить от правил. Главный риск в случае неудачи ложился на него. Ставка была сделана, и теперь следовало раскрыть карты — в знак абсолютного доверия.

— Я не могу сейчас рассказать, — произнесла тихо.

Он фыркнул.

— И что тебе надо? Чтоб я зад тебе подтирал?

— Нет. Я пока сама могу.

Нахальная ухмылка парня исчезла, сменившись ошеломлённым молчанием. А потом рассмеялся с искренним, почти уважительным изумлением. Смех заставил Синьи вдруг осознать двойной смысл собственных слов. Щёки вспыхнули огнём.

— «Тяньи», значит, да? Знаю, сколько тут стоит ночь. Ты можешь, а я — нет. Так что? Долг тоже оплатишь?

— Оплачу. Скажи сумму и куда идти.

Он хохотнул.

— Я не продаюсь. Не хочу никому служить. Спасибо, что спасла мне жизнь, за лечение тоже. Но должником не стану. С меня хватит.

— Я и не настаиваю, — ответила она. — Это твой выбор. Мне достаточно, что ты жив.

Он отвернулся к стене, но напряжение в его спине смягчилось. Он говорил одно, а думал другое.

— Лю Ань, скажи, где мне найти Тун Бо, — произнесла она, протягивая блок сигарет.

Он резко повернулся, и рука сама потянулась к пачке, прежде чем мозг успел вспомнить про гордость.

— Спасибо, что не цветы на могилу, — он грубо вскрыл целлофан. — Тун Бо не Чжао Минь. Он тебя раздавит.

Синьи опустила голову, пропуская мимо себя колючее упрямство, и дыхание стало глубже и тише, убаюкивая его тревогу. Она знала это. Понимала, что рискует. Но отступить не могла.

— Он просил меня привести тебя, — продолжил Лю Ань. — Тем вечером я как раз думал, как это устроить. Вот теперь и думаю… сказать тебе адрес — и всё. А дальше не моя забота.

Синьи уловила фальшь. Впервые. Уголки губ поползли вверх.

— Говори. Я справлюсь.

Парень хмыкнул.

— Конечно. Скажу, вы там порешаете, а потом ты меня и грохнешь.

— Думаешь, ради этого я спасала тебя?

— А кто знает, что в твоей голове? — он смотрел на неё с вызовом. — Так ты девятого или как?

Синьи перебирала в уме уроки Байхэ. Искала в памяти имя «девятый». Вспомнила имя, молодого человека, что пришёл к власти после отца. Он не стеснялся в методах, брал город силой и отвоёвывал районы у полиции. Ему было около двадцати пяти, и любил женщин, что умели драться.

— Вы решили, что я от Цай Жуйцзе[3]? — голос дрогнул, но старалась не делать вид, будто боится. Ей показалось смешным, что кто-то мог предположить подобное.

— Так его или нет? — он не отводил взгляда.

— Если скажу, ты сохранишь тайну? — сердце застучало быстрее. Ей было не по себе от того, как много мог означать ответ.

— Да.

— Я не от девятого. А теперь скажи, где логово Тун Бо.

Лю Ань помрачнел и отвёл взгляд.

— Я не могу. У них моя мать. Я бы назвал, но, если что случится, она останется без лечения.

Слова обрушились холодной плитой. Синьи знала цену таких фраз. Она стояла на пороге, за которым жизнь Лю Аня должна была расколоться надвое. «До» и «после». Как когда-то её собственная. Вспомнила Лунцзяна, его спокойный голос, и проекцию дома. Тогда он взял на себя тяжесть быть разрушителем. Теперь эта тяжесть легла на её плечи. Сказать — значит стать причиной невыносимой боли. Промолчать — значит обречь на жизнь в фундаменте, построенном на костях. Выбор был ясен, и от этой ясности заходилось сердце. Ей вдруг страшно захотелось сказать «забудь» и выйти из палаты, оставив парня в сладком неведении.

Пришлось собраться. Она подошла к окну и опёрлась руками о рамку, чтобы не дать себе растеряться.

Лю Ань нахмурился и сел на кровати.

— Ладно. Давай так. Смотри. Я спрошу, ты отвечаешь. Потом ты спросишь, я отвечу. Без выкрутасов.

— Соглашусь при одном условии.

— Говори.

— Разговор не выйдет за пределы этой комнаты.

Он посмотрел на неё и кивнул.

— Я спрашиваю первый. Чья тогда, если не Девятого? — он смотрел прямо.

Синьи долго не отвечала, рассматривая облик, и в мыслях откладывала знакомые маркировки: улица, прямота, гордость. У неё в груди жил иной набор: долг, порядок, необходимость действовать ради других. Два мира упёрлись друг в друга. Дыхание замедлилось, становясь ровным и безразличным, пока загоняла вглубь всю свою растерянность, и проговорила:

— Я сама по себе, из рода Ли.

Лю Ань округлил глаза, в них промелькнуло недоумение и заворожённость одновременно.

— Ну да… Тогда я — из рода Лю, великий такой, — выпалил он.

— По справедливости, род Лю существует, но ты к нему не имеешь никакого отношения. Я проверила.

Он рассмеялся, коротко и сухо.

— Правда?

— Теперь моя очередь, — перебила она и не позволила себе дрогнуть. — Когда ты впервые встретил Тун Бо?

Он задумался, мысленно перебирая обрывки прошлого.

— Четыре года назад. Последние два я работаю на него.

Синьи кивнула, слушая между строк. Всё подтверждалось: парень был прижат к земле, но не сломлен — в нём ещё тлела воля стоять и сопротивляться.

— Если своя собственная, — сказал он дальше, — откуда деньги на моё лечение? Дядя платит?

— Честно?

— Разумеется.

— Эта больница принадлежит людям, которые работают на меня, — сказала Синьи прямо.

Лю Ань начал было возражать, но она снова перебила.

— Ты когда-нибудь спрашивал у Тун Бо, зачем ты ему нужен? В его масштабах тридцать тысяч в неделю мелочь.

— Он помогает с лечением. А потом я однажды ошибся, и теперь расплачиваюсь работой.

— А что ещё? — Синьи сжала губы, хотела услышать больше.

— Нет. Моя очередь, — оборвал он резко. — Если эта больница твоих людей, кто ты такая на самом деле? Дочь какого политика? Или родственница высокого чина?

Синьи улыбнулась. Пусть шутил, но пытался точнее отметить её уровень влияния.

— Я глава Ордена «Багряный Феникс».

Он закатил глаза и цокнул:

— А я настоятель монастыря. Честно говори… и прямо.

— Я не лгу, — слова вышли с нотой обиды. — То, что ты только что услышал, может стоить тебе жизни, если будешь говорить об этом посторонним. Многие думают, что я мертва. Пусть так и будет.

Парень моргнул, пытаясь соединить слова в картину. Непонимание и любопытство сражались внутри.

— Если ты спросишь у Тун Бо или Цзян Лу про «Багряный Феникс», — продолжила Синьи, — они встанут на дыбы. Но не советую спрашивать.

Она посмотрела на его лицо, читая реакцию: он то открывал рот, хмурясь, то закрывал, отводя взгляд.

— Теперь мой вопрос, — сказала Синьи. — Что, если Тун Бо тебя обманывает?

Он сначала удивился, потом лицо искажалось от раздражения и улыбки одновременно.

— Зачем? Чтобы управлять мной? У него есть более выгодные дела.

— Ответь прямо, — настояла она.

— Думал об этом, — сказал Лю Ань немного подумав. — Но у меня нет выхода. Встать против него — смерть. Как бы я его ни ненавидел, выхода всё равно нет.

Синьи наблюдала, как его задумчивость сменялась решимостью.

«Все же я не ошиблась в тебе, Лю Ань. Давай, соберись!»

Он будто услышал и, прищурившись, спросил:

— Так все-таки… на самом деле, что ты хочешь?

— Рассказать тебе историю, — ответила Синьи, посмотрела прямо в глаза.

— Историю? — усмехнулся он, откидываясь на подушку. — Ладно, валяй. Послушаем сказку на ночь.

— Не сказку, — спокойно сказала она. — Слушай. Были два друга, не разлей вода, вместе учились в школе, поступили в один университет. Но между ними появилась девушка. Юная красавица.

Лю Ань лениво щурился, будто слушал заезженную мелодию.

— Ну, и оба влюбились, ясное дело, — перебил, с лёгкой иронией скрестив руки на груди. — Классика.

— Да, — кивнула Синьи. — Выбрала она одного. Они поженились, сын родился. Семья небогатая, но счастливая. Второй друг не смирился.

На секунду в глазах мелькнуло что-то знакомое, но тут же отогнал это насмешливой ухмылкой.

— Ну, бывает. Ревность — штука гнилая. И что, застрелился от несчастной любви?

— Он устроил так, что первый погиб, — голос прозвучал тихо, но отчётливо, как удар клинка.

Ирония на лице Лю Аня застыла и медленно поползла вниз. Он перестал улыбаться.

— Смерть открыла дорогу, — продолжила Синьи. — Вдова осталась с ребёнком. Второй друг тут же оказался рядом: ухаживал, привечал мальчика. Но женщина не выдержала его присутствия, уехала в другой город. Там жизнь потихоньку наладилась. Работала, сын помогал.

— Ну и славно, — резко бросил Лю Ань, но в голосе уже не было прежней лёгкости. — Жила себе спокойно. Чего ты к этой истории привязалась? Таких тысячи...

— Но тот человек не отпустил, — твёрдо сказала Синьи. — Он нашёл её снова. Добился увольнения, закрыл все дороги к работе. Женщине пришлось идти к нему за помощью. Он помогал, ухаживал, но она всё равно не приняла его как мужчину. Тогда обратил внимание на мальчика.

Лю Ань замолчал. Пальцы теребили край одеяла. Медленно, почти неосознанно.

— На сына? Зачем? — Лю Ань говорил недоверчиво.

— Думаю, решил, что мальчик — его собственный сын. И решил убрать её с дороги. Он уже знал, как это сделать. И начал подсыпать ей варфарин.

Слово «варфарин» повисло в воздухе, как ядовитый газ. Лю Ань замер. Взгляд, ещё секунду назад полный скепсиса, остекленел. Он смотрел в пустоту, пытаясь нащупать в памяти что-то важное, страшное.

— Варфарин? — переспросил Лю Ань. — Лекарство для сердца?

— Да. В больших дозах — яд. За два года она окончательно слегла. Инсульт. Её отвезли в больницу. Врачи зафиксировали смерть мозга. Но в силу возраста женщины сделали токсикологический анализ. Сказать результат родственникам не смогли. Сказали опекуну. Ждали согласия, чтобы отключить аппараты.

Ань сидел, не двигаясь, словно превратился в статую. Грудь перестала равномерно вздыматься, дыхание стало коротким и прерывистым.

— Он подделал документы, выдал себя за её опекуна, — сказала Синьи. — А мальчик, ещё подросток, поверил: мужчина обещал вылечить мать. Он подписал бумаги, согласился на перевозку. Женщину отвезли в частную клинику. Там она и сейчас. И не одна: таких женщин, мужчин, детей — на данный момент девять.

Лю Ань медленно поднял на неё взгляд. В глазах не было ни отрицания, ни ярости — только пустота, ужасающая, бездонная пустота человека, который только что увидел, как рушится весь его мир.

— ...таких историй... — попытался сказать что-то, отмахнуться, но голос сорвался и пропал. Он мог только смотреть на неё.

Комната погрузилась в тишину. Внезапно его перекосило. Понял, о ком идёт речь, но всё же хотел услышать прямо.

— К чему эта история?

Синьи смотрела на него. В груди билась паника и стальная решимость одновременно; старалась не дрогнуть, чтобы не показать, как раздирают противоречия.

— Тех школьных друзей звали Лю Сянь[4] и Тун Бо, а ту женщину — Лю Миньянь[5], в девичестве Су[6], — произнесла Синьи, и эти слова повисли в воздухе ледяными клинками.

Лю Ань застыл. Сначала на лице застыла лишь гримаса раздражения — ещё одна глупая выдумка. Но потом, буквально по слогам, мозг прочитывал имена. Отца. Матери. Имя человека, которого прежде называл «начальником». Эти три имени, соединённые в одном предложении от которой потемнело в глазах.

— Откуда знаешь? Докажи! — голос сорвался в рёв, в котором тонула отчаянная мольба.

Он замер, стиснув зубы так, что скулы болезненно обозначились. И тут память, будто по заказу, подкинула обрывки, о которые все эти годы спотыкался, но предпочитал отворачиваться.

Сознание, сопротивляясь, отбрасывало в прошлое, вытаскивая на свет давно похороненные детали.

Вот мама, за полгода до инсульта. Рука с чашкой дрожит, выстукивая нервный ритм по столу. «Ничего, сынок, просто устала». Рядом — пузырёк с «витаминами» от «начальника».

Вот листает альбом. «Мам, а это кто?» — «Папин старый друг, Бо». И странное исчезновение этих фотографий сразу после разговора.

А вот — полустёртый обрывок маминого телефонного разговора, врезавшийся в память: «Нет, не приходи… Он не твой ребёнок… Не порти его… Я сказала нет, Бо».

«Бо… Тун Бо…»

Осколки памяти, годами лежавшие в разных углах сознания, вдруг сложились в единую, чудовищную мозаику.

Едва заметная складка легла меж бровей. Попытался подняться — рефлекторно, будто хотел стоять, когда произносится то, что отнимает у человека половину жизни. Но тело предало тут же: спину прорезала резкая, как удар ножом, боль, и осел обратно на кровать, опустив голову, словно пытаясь спрятать лицо в тень.

— Нет… — выдохнул почти беззвучно.

Кулак обрушился на матрас, затем на железную спинку — глухой стук, влажный хлопок, снова стук. Он пытался разбить вдребезги кошмар, что она принесла. Огненный ливень в ране был ничто против урагана внутри.

Синьи стояла недвижимо. Внутри всё перемалывалось, но голос оставался чётким.

— Зачем мне тебя обманывать? — спросила она, и этот простой вопрос звучал смертным приговором.

Он смотрел на неё так, будто в ней воплотился и палач, и единственный свидетель его пытки, растянувшейся на годы.

— Ты… Ты хочешь, чтобы я ушёл от Тун Бо к тебе?! — выкрикнул, цепляясь за последнюю соломинку. — Ради этого? Ради тебя я должен поверить, что моя мать… что она умерла? — голос срывался на хрип, а в глазах плясали безумные искры отчаянного отрицания.

Синьи сделала шаг назад. Сердце колотилось где-то в горле, но не позволила панике взять верх.

— Пойми одно, — сказала тихо, и каждое слово было похоже на удар молота по гробовым доскам его надежд. — Я всё равно доберусь до Тун Бо. Ты мне для этого не нужен.

Лю Ань уставился на неё с ненавистью, в которой уже проступала бездонная, всепоглощающая безысходность.

— А моя мама? — прохрипел он, с последней, жалкой надеждой. — Обещай мне…

Она замерла. Внутри всё перекрутилось в тугой, болезненный узел, будто сердце сжимали раскалённые тиски. Но знала — любая ложь сейчас будет милосерднее только на мгновение, а потом убьёт окончательно.

Сердце Синьи придавило бетонной стеной. Она делала то, что должен делать лидер, и ненавидела себя за эту необходимость.

— Твоя мама умерла, Ань, — выдохнула она, и в тишине палаты эти слова прозвучали громче любого крика. — Уже два года как.

Медленно выпрямился, взгляд остекленел, будто вслушивался в тишину внутри собственного черепа — там рушились опоры, державшие все эти годы.

— Два года… — прозвучало тихо, почти беззвучно. — Два года я… делал всё, как он сказал. Думал — ради неё… А она уже…

Голос сорвался, не в силах выговорить страшное. Вокруг рта залегли глубокие тени, будто за пару секунд постарел на много лет. Ладонь медленно провела по лицу, пытаясь стереть невыносимую тяжесть.

— Он убил маму, а я… — вдохнул глубоко, но осторожно, чтобы не потревожить швы, — платил…

И тут осенило. Тот день, когда маму забрали в «клинику». Тун Бо вышел из палаты, вытер руки платком, будто отряхивая грязь. «Не переживай, парень, она тут прописана». И этот взгляд — пустой, безразличный. Он тогда подумал: «Ублюдок, наширялся». А это был просто взгляд человека, который только что подписал смертный приговор.

Силы покидали стремительно. Попробовал подняться, просто чтобы не сидеть. Но спина дёрнулась новой болью, он ухватился пальцами за спинку кровати, выстоял секунду — и всё же не выдержал. Осел, будто под ногами внезапно обрушился пол.

Синьи непроизвольно рванулась к нему на полшага, но в следующее мгновение вросла в пол. Рукава куртки были влажны от того, что сжимала и разжимала кулаки, стараясь не выдать своего трепета.

В глазах его не плескалось больше отчаяния — только сосредоточенная, тяжёлая ярость, от которой внутри всё словно сплавилось в единый, готовый взорваться заряд.

— Он… он заплатит, — сказал негромко, но так, что в голосе не было ни тени сомнения. — За всё… — снова выдохнул; теперь в этом выдохе было больше железа, чем боли. — Но… я не оставлю это так.

Провёл рукой по спине: осторожно, болезненно, но твёрдо.

— Не прощу, — добавил уже тише, и в этом шёпоте слышалась такая решимость, что, казалось, стены палаты содрогнулись.

Ань сидел, тяжело дыша, каждый вдох отдавался болью в спине, мышцы дёргались — но в глазах, устремлённых в одну точку, стояла не потеря, а холодная, отточенная сталь ярости.

— Твою маму, как и остальных, скоро перевезут сюда, в «Тяньи». Их обследуют должным образом. Если нужно, наймут сторонних экспертов, — она отрывисто выдохнула. — А теперь ответь: зачем Тун Бо хотел меня видеть?

Лю Ань смотрел в стену, челюсть была сжата так, что болели скулы. Каждое слово вбивало новый гвоздь в крышку гроба его старой жизни. Ярость клокотала внутри, но любое движение отзывалось огнём в ране и холодной пустотой на её месте.

— Он хочет сделать тебя… своей дочерью, — выдохнул он, слова казались отвратительными.

— Отлично. Когда день сбора денег и когда день выплат?

— В субботу — сбор. В понедельник — выплаты, — информация теперь вырывалась наружу сама собой.

— Сколько людей внутри? — её голос был чёток и деловит, будто они обсуждали план закупок.

— Когда сбор — не больше десятка. А когда выплаты… не знаю, — он с силой провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть навалившуюся усталость.

— Хорошо. Спасибо. Оставайся здесь и вылечись как положено. Мне отдавать распоряжение, чтобы тебя не отпускали? Или сможешь потерпеть? К тому же тебя разыскивает Цзян Лу. В таком состоянии…

Фраза «в таком состоянии» отозвалась в нем новым приступом бессильной злобы. Да, в таком. Ни на что не годном.

— Я останусь, — голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Сидеть сложа руки было пыткой, но понимал — сейчас он лишь обуза. И мысль о Цзян Лу вызывала лишь горькую усмешку. — Приказывать не надо. Я не побегу навстречу пуле, чтобы доказать свою храбрость.

Ань отвернулся к окну, за которым блестели огни города. В горле застрял ком. Ненавидел Тун Бо. Ненавидел себя. Ненавидел Синьи, которая одним разговором превратила его жизнь в руины.

— Если пойдёшь к Тун Бо… — он начал, не поворачиваясь, — в воскресенье приезжает курьер. Из Шанхая. Забирает всё, — замолчал, собираясь с мыслями, снова чувствуя тот страх перед именем, которое сейчас произнесёт. — Для Девятого.

Наконец взглянул на девушку. Не мог понять зачем это сказал. Чтобы предостеречь?

— Если что нужно — говори, принесу. Кроме меня никто не знает, где ты. Как маму привезут — тебе скажет Ци Лэн, — сказала Синьи, уже поворачиваясь к выходу.

Слова, такие простые и практичные, на мгновение вернули в реальность. Горькая усмешка сама сорвалась с губ.

— У меня телефона нет. Как я скажу? — в голосе звучала констатация абсурдности положения.

Синьи на секунду задержалась у двери, словно проверяя мысленный список.

— Хорошо, тебе принесут, — коротко кивнула она на выходе.

Дверь закрылась. Лю Ань остался один в оглушающей тишине стерильной палаты. Взгляд пополз к отражению в тёмном окне — бледное, измождённое лицо незнакомца. Внутри разметался пепел.

[1] 100 юаней — на момент действия романа (2008 год) это была довольно существенная сумма для случайной покупки у незнакомых людей, новые шапку и шарф можно было купить на рынке за 30-50 юаней.

[2] Клан Ян — один из столпов Ордена. Фраза Синьи говорит, что представители этого клана обладают схожими чертами — внешней привлекательностью, сдержанностью, харизмой и глубокой внутренней силой, что делает их одновременно притягательными и недоступными.

[3] Цай Жуйцзе — «Счастливый Герой». В организации Сюэшан (Кровавый Веер) занимает третью ступень власти. Управляющий Восточным Прибрежным Поясом (самый богатый и важный регион): Шанхай, Цзянсу, Чжэцзян, Фуцзянь.

[4] Лю — фамилия. Сянь — «талантливый, добродетельный, мудрый, достойный». Имя Сянь означает «Мудрый и добродетельный» или «Талантливый». Это имя рисует образ хорошего, порядочного человека, что делает его предательство и убийство бывшим другом (Тун Бо) особенно циничным и жестоким.

[5] Минь — «светлый, яркий». Янь — «красивая, яркая, цветущая». Имя Миньянь означает «Яркая красота». Это имя рисует образ цветущей, красивой женщины.

[6] Лю Сянь + Лю Миньянь = Лю Ань. Вместе их имена создавали идеальную картину: «Добродетельный» муж, «Яркая» жена и их общий «Покой». Убийство Лю Сяня и медленное отравление Лю Миньянь разрушили эту гармонию, превратив жизнь Лю Аня из «Покоя» в ад, где его собственная жизнь стала монетой в руках убийцы его родителей.