Боль

Доктор медицинских наук, профессор Алла Михайловна П..ая впервые почувствовала боль примерно месяц назад. Спазм прихватил правую сторону грудной клетки, мешал глубоко вздохнуть, будто пояс стягивал дыхание от солнечного сплетения до лопатки и острые горячие пыточные иглы пояса при вздохе впивались изнутри в кожу. Мгновенно мир скукожился до размеров ребристой грудины, испуганно-сосредоточенное внимание её наблюдало за неизвестным до сей поры состоянием – болью при вздохе. Дополненной компьютерной реальностью Алла Михайловна видела этот обвивший её яркий, горячий пояс – светящийся, шафранный.
«Что это? Зачем это?» – промелькнула судорожная мысль.
Попробовав пошевелиться, чуть наклонясь в сторону боли, Алла Михайловна обнаружила, что изменение положения тела на боль почти не влияет. Но если глубоко не дышать, если замереть – боль не появляется, пояс исчезает. Ожидание боли было, но ее самой – нет.
«****ь, вот этого мне не хватало».
Она увидела в своей дополненной реальности коронарные артерии, маленькие темно-бордовые трубочки, по которым алая кровь, несущая кислород, движется к пульсирующим серо-багровым сердечным мышцам, к миокарду; спазм, удушающий, пережимающий нежные, робкие трубочки артерий невидимой жесткой клешней, сужая проток для крови; серебристый блеск порочных драгоценностей холестериновых бляшек; задыхающееся сердце; сбивчивый, порушенный ритм сокращений предсердий, желудочков, больше похожих теперь на конвульсии; во все стороны отправляющийся по нервным клеткам голубоватый свет сигнала SOS, мгновенно добирающийся до светящегося шафраном пояса боли…
Время остановилось или, кажется, потекло медленно-медленно. Видимо у боли и времени были какие-то особые отношения.
Боль ушла так же неожиданно, как появилась, продержав в плену застигнутую врасплох Аллу Михайловну несколько вздохов.
Испарина, влажная слабость, волной прокатившаяся по всему телу, бледность покровов – теперь уже медицинский ум фиксировал симптомы собственного состояния Аллы Михайловны. Она возвращалась. Продолжалось заседание кафедры, которое она вела. Словила несколько удивленных и обеспокоенных взглядов, улыбнулась в ответ, «все нормально». Глубоко вздохнула, проверяя – все прошло – и окончательно вернулась в свой мир. «Боже, как же хорошо без неё», не решаясь назвать боль болью подумалось ей и…
Как обычно на кафедральных она почти физически ощущала двойственность своей роли: вот она руководитель вполне дружного коллектива притершихся за многие годы друг к другу людей, но вот она – представитель администрации, руководства, значит объективно – антагонист своих сотрудников. Заседание шло долго и нервно, вопрос стоял «об упорядочивании штатного расписания», сотрудники, имея многолетний опыт чтения формулировок, вопрос об упорядочивании интерпретировали однозначно: сокращение или даже увольнение. На самом деле, как верила сама Алла Михайловна, сейчас речь шла лишь о том, чтобы внешние совместители, которых было на кафедре немало, под треть, позаботились о том, чтобы университет и кафедра стали их основным местом работы. Таково было требование министерства и тут не поспоришь. Несмотря на не единожды произнесенное Аллой Ивановной разъяснение, недовольство, возмущение кафедральных прорвалось. Недовольны были почти все, не только внешние совместители, но также те, кто в зону риска не попадал, но они знали, что они могут стать жертвами какой-нибудь следующей инициативы и из солидарности выступали, обращали свои тревожные, заискивающие, гневные речи к «уважаемой Алле Михайловне», которая сейчас для них олицетворяла абстрактное начальство. Кафедра вскипала, накал продолжался уже минут сорок и по всему было видно, что находящаяся на грани академической корректности полемика вскоре закончится, и закончится она ничем, поскольку аргументы, контраргументы, исторические аналогии и даже личные обвинения стали звучать уже по второму и даже по третьему разу. Алла Михайловна отвечала, объясняла, не оставляла без внимания ни одного выступления. Наконец кафедральная фронда испустила дух и затихла.
- Всем спасибо, хороших выходных, - вставая сказала Алла Михайловна.
К ней подошла Вероника, подруга со студенчества, профессор с провокационно глубоким декольте и ярким макияжем.
- Что с тобой? На тебе лица не было, сейчас вроде ничего.
- Все нормально.
- Ты бы сходила к Ярцевой, пусть тебе сердце посмотрит. Не нравишься ты мне, подруга.
- Обойдется. Все хорошо, Вероника. Спасибо.
Маша принесла на подпись бумаги.
- Машенька, давайте в понедельник, прямо с утра.
Алле Михайловне срочно захотелось вот прямо сейчас вырваться на воздух, медленно идти по улице, ни о чем не думать, забыть и о кафедре, об этой внезапной боли. Не хотелось и не моглось вспоминать о мгновенном ужасе состоявшейся встрече. Алла Михайловна извинилась перед всеми, кто хотел её, как обычно, тет-а-тет после кафедрального, быстро переоделась и наконец выбралась на улицу. Вздохнула влажный вечерний воздух Москвы. Весенней, шумной, родной.
«Это был дебют? Нет. Просто устала. Просто устала. Надо отдохнуть, дорогая. Тебе уже не 25. Надо отдохнуть и что-то изменить в своей жизни».
Ей вспомнилась фраза в полушутку брошенная на каком-то застолье профессором Терлецким:
- А вы знаете, дорогая Алла Михайловна, метаисследования убедительно показали, что смертность среди врачей значимо выше, нежели в среднем по популяции? Причем, вне зависимости от страны и уровня развития здравоохранения. Во всем мире так! Мы мрем раньше, чем наши пациенты. А? Каково? А как вы думаете – почему?
- ??
- Потому что думаем, мол, мы-то уж точно не пройдем, не проскочим точку невозврата, мы же ее знаем, как никто и, конечно, самонадеянно проскакиваем. Вот так! Сапожники в сапогах, да не тех.
«Да, надо заняться собой. Точка невозврата, будь она неладна».
Алла Михайловна шла по Каретному Ряду, зашла в сад Эрмитаж, присела с удовольствием отдохновения на скамейку. Боже, как же хорошо! Вот то, что ей нужно – отдохновение и покой, и… И тут её нагнал и накрыл бархатным покрывалом страх.
«Без паники, дорогая, это может быть что угодно от неврологического спазма до ИБС и далее по списку».
Ее тело помимо воли вспомнило боль, не смогло отогнать фантом боли, шафранный пояс снова опоясал ее. Самой боли не было, но страх и память о ней (пояс, пояс!), он никуда не делся.
«Это что, теперь навсегда со мной»?
- Простите, не потревожу? присяду?
Возле скамейки Алла Михайловна стоял пожилой мужчина, учтиво и благообразно ожидая ее ответа. Аккуратный, ухоженный, чопорный. Бабочка и котелок были бы ему к лицу, но вместо них были кепочка а-ля английский пилот, темно-синий твидовый пиджак, клетчатая, в тон пиджаку, рубашка.
- Да, конечно.
Никогда не разговаривайте с незнакомцами. Алла Михайловна не намеревалась нарушать эту классическую заповедь, но сейчас случайный собеседник отогнал морок воспоминания о боли. Нужен был кто-то рядом и этот кто-то материализовался, значит незнакомцы просто так не появляются.
Мужчина развернул газету, прошуршал страницами. За спиной шумели машины Большой Каретной, перед глазами распускались, как бессовестные школьницы в коротких юбочках после зимних шубок и пальтишек, майские цветы.
- Что же пишут сегодня? – неожиданно для себя спросила Алла Михайловна.
Сосед, кажется, ничуть не удивившись, тут же, не отрываясь от газеты деловито сообщил:
- Какой-то самодеятельный и очень самонадеянный театр в Ермоловском даёт премьеру по «Мастеру и Маргарите». Не дает им покоя Булгаков. Но критика на спектакль хорошая, вот думаю, не сходить ли, да Михаил Афанасьевич не одобрял подобных экспериментов, – мужчина отложил газету и повернулся к Алле Михайловне.
- Просвирин, Александр Александрович. – представился он.
- Алла, - коротко в ответ отозвалась Алла Михайловна.
Александр Александрович смотрел некоторое время на её лицо, она уже собиралась отвернуться, когда он сказал.
- Вы чем-то чрезвычайно обеспокоены, Алла. Или даже испуганы. Ваше лицо…
- Да нет, Александр Александрович, все хорошо, - ее голос выдавал её, - устала просто. Вот решила пройтись, подышать воздухом.
Рядом прошла шумная компания – две молодые мамаши, ярко и удобно одетые дети 3-4 лет. Дети бегали друг за другом, кричали, падали, плакали, утешались, тут же бежали снова. Женщины одновременно говорили о своем, из окутавшего их облака звуков до сидящих на скамейке донеслось «…Немировская улетела и не пишет, сучка…» и что-то ещё торопливое и неразличимое.
- Боль не пройдет, даже если она пройдет, - вновь развернув газету будто в никуда произнес мужчина.
- Это вы… мне? – удивилась Алла Михайловна.
- Да.
Алла Михайловна озадаченно промолчала.
- Я пойду. Всего доброго, - она поднялась и медленно направилась по аллее к площади с фонтаном. Фонтан недавно включили, чаши его были полны, вода умиротворяюще искрилась вечерним светом, взлетала и опадала большими и малыми каплями вечного движения.
* * *
Алла Михайловна пошла домой пешком. По бойкой и нарядной Петровке, мимо Большого и Малого, рассмотрев афиши театров, почти забыв о дневном происшествии; дальше, дальше проулками за площадью Революции и по Ветошной вышла к ГУМу, но, не захотев идти через его бойкий глянцевый гам, обогнула Хрустальным переулком, чтобы встретиться с Великомученицей Варварой, и – дальше, дальше! – озябнув на ветру Большого Москворецкого моста, безымянного острова и над Водоотводным каналом, вышла, наконец, в Замоскворечье, на любимую Ордынку. И вот – дома! Приятная усталость часовой прогулки налила тяжестью ноги, спину, плечи.
«Хорошо, завтра суббота, не нужно никуда идти».
В комнату без стука, он так и не научился этого делать, вошёл Сергей, вместе с ним вернулась боль – не та, шафранная, другая, бурая, почти черная и тяжелая, как гиря.
- Я ухожу, Алла. Больше не могу и не хочу обманывать себя и тебя. Прости. И давай не будем больше ничего обсуждать. Все позже, когда успокоимся. Прощай.
Он почти без пауз исторг из себя заученный текст, откашлялся и вышел, затворив дверь, словно опустив занавес. Finita la. Через минуту Алла Михайловна услышала, как захлопнулась входную дверь и в доме повисла тишина, несовместимая с жизнью. Тишина такая же буро-черная, тягучая, рожденная внутри оглушенной Аллы Михайловны, заполняла глухотой весь объем квартиры.
Откуда-то пришла фраза и завертелась в голове: «Боль была как быль. Быль была как боль».
Вот и всё. Почти двадцать лет их жизни закончились. Осколков не собрать. Года три – далекие, забытые – годы счастья и радости, рождение Дашки; потом долгие годы спокойной удовлетворенности с праздниками и печалями, путешествиями и застольями, друзьями и достижениями; и последние несколько тягучих лет раздраженной обиды, отчуждения, вспышек гнева и ненависти. Одиночество, от которого только одно спасение – работа. В начале конца еще теплились терпение и глупая, ни на чем не основанная надежда, но не за что было ей зацепиться после туманных подозрений, потом фактов, потом открытых отношений Сергея с другой женщиной. Банальная, смешная, дурацкая, детская история. Эпидемия, пандемия, неизлечимая и неистребимая. А теперь только боль и глухота.
Алла Михайловна не плакала, просто сидела, как пришла, в кресле и, кажется, даже заснула. Придя в себя, обнаружила поздний вечер, время опять текло как-то иначе, замедленно, а на улице темно, только свет уличного фонаря ночным следом занял свое место на потолке и стекал на стену. Надо было встать. Надо было переодеться. Надо было… что-то ещё надо сделать. Что?
«Жизнь продолжается. В понедельник выступление на конференции. Надо дописать статью. Что-то еще надо сделать. Забыла».
Но гиря тянула к земле своей тяжестью, буро-черная боль сковывала руки и плечи, ноги вовсе казались парализованными и просили их не трогать, оставить в покое. Боль была как быль, быль была как боль. Снова не хватало воздуха. Не было желания и силы открыть пошире форточку или даже впервые в году распахнуть окно, но воздуха было мало, легкие наполнялись едва наполовину.
Привычка спасает разум. Не осознавая, выполнив повторяемые годами действия, далеко за полночь Алла Михайловна легла в постель. Она ни о чем не думала, никакие мысли не одолевали ее, только пустота и бессонница, апатия и отупение. Она впала в зыбкий сон-забытье из которого, кажется, уже через минуту её вынула шафранная боль.
Теперь почти совсем не получалось дышать, только короткими урывками. «Типичное тахипное», мелькнуло в голове. Боль. Везде боль. Шафранный пояс стягивал не только правую часть грудной клетки, но, кажется, окутывал всю ее и сжимал в горячих, пронизывающих тисках. «Выпот» профессионально констатировала свои симптомы Алла Михайловна. Дело худо, боль была как быль… Я не выкарабкаюсь. Дотянулась до телефона. Неотложка. Уже пора. Кажется, даже потеряла сознание.
- Да. Сердце. Не могу дышать. Нитроглицерин, да, пока без результата. Жду. Пожалуйста, приезжайте…
«Добраться до двери, открыть. Что-то взять с собой. Боже, как больно! Ничего больше нет, кроме этой боли. Почему не проходит? Почему не действует нитроглицерин, ведь должен. Только жгучий след во рту от него. Вечность! Помощь придет? Это невозможно, как же долго… Господи, помоги мне, прошу, я не хочу этой боли, я не хочу умирать, Господи, помоги».
 Немудреная молитва упования на того, кто никогда не оставит, всякую надежду удержит. Долгое, долгое время. Шафранное смешалось с буро-черным. Теперь уже не только в грудная клетка, но все тело, снаружи и внутри задыхалось болью и недостатком воздуха.
«Не хочу умирать, не хочу, как же это больно».
Почти ничего не видно. Кажется, кто-то пришел.
- Есть кто дома?
Вошли, двое. Не удается ничего им сказать. Тонометр, давление, пульс, зрачки, кардиограмма, капельница, укол. Медленно-медленно уходит сознание.
- Вы сейчас уснете. Все будет хорошо. Едем в больницу…
* * *
Вязкое, мутное пробуждение. Алла Михайловна сначала осознала, что она проснулась, начала приходить в себя.
«Я жива, кажется жива».
Первая мысль, еще не оформившаяся и не законченная.
«Это уже не мало!» поздравила она себя.
«Кабинет интенсивной терапии. Значит, была реанимация. Значит… ничего не значит. ИВЛ нет, эндотрахеальной трубки тоже нет. Это уже хорошо. Можно сказать, отлично. Холтер. Где-то рядом попискивает прибор – сердце под контролем. Катетер, капельница, это нормально. Пробуем вздохнуть».
Алла Михайловна несмело набрала в легкие немного воздуха. Тихо и не больно. Поглубже. Нормально. Совсем глубоко… не сейчас, не все сразу.
Огляделась, да интенсивка.
«Где я?»
Вспомнила, как приехала скорая, пришли двое. Вспомнила, какой нестерпимой была боль. Двухцветная до всполохов в глазах. В палату вошла медсестра.
- О, Аллочка Михайловна, вы уже проснулись! Рано, рано. Вам еще надо поспать, прийти в себя. Давайте я вам еще немножко введу анестетик и отдыхайте. – Она поправила капельницу.
- Хорошо, - послушно и с благодарностью ответила Алла Михайловна.
Ее вновь охватила сонливость, сознание помутилось и оставило ее.
* * *
Следующее её возвращение в себя произошло ещё спустя полдня, ближе к вечеру, и на этот раз Алла Михайловна обнаружила себя в обычной палате, только тут она заметила наложенную на груди повязку, закрепленную пластырем. Другая повязка была на бедре.
«Значит, шунтировали. Брали сосуд из бедренной вены».
Холтер на месте. Мониторируют. Все правильно. Потно и жарко.
«Да, должен быть выпот, может быть повышенная температура. Это нормально. Антибиотики, обезболивающие, успокоительные».
Это Алла Михайловна помнила из кардиологии. Медсестра, но другая. Молоденькая, бойкая девчушка-малютка, с рыжими волосами и улыбкой, ни дать, ни взять Пеппи Длинныйчулок.
«Вот таких и надо в реанимацию. Солнышко с вечным двигателем внутри».
- Здравствуйте, Алла Михайловна, теперь вы у нас, в реанимации. Будем восстанавливаться. Как вы? Что-то беспокоит? – Пеппи поправила ей подушку, одеяло. – Вам надо быть в тепле.
- Все хорошо, - Алла Михайловна не узнала свой голос. В горле першило, царапало, особо не поболтаешь.
«Ну и нечего болтать».
- Вот и славно. Сейчас врача позову. У нас сегодня сама Анна Петровна дежурит.
«Ярцева»? – хотела спросить Алла Михайловна, но от Пеппилотты и след простыл. – «Видимо, Ярцева».
С Анной Петровной у Аллы Михайловны были добрые, почти дружеские отношения. Значит, ее привезли в 36-ю, тут Анна командует. Ну и хорошо. Спустя пару минут Анна Петровна с небольшой свитой вошла в палату.
- Ну-с, Алла свет Михайловна, где б мы ещё с тобой свиделись, если не на Ученом совете, так в реанимационной палате.
- Да уж, - едва проговорила Алла Михайловна.
- Молчи уж, тебе сейчас не поговорить особо. Можешь кивать. Ты в курсе, что мы с тобой сделали, профессор?
Алла Михайловна кивнула.
- Ну, и молодец. Операция прошла штатно. Взяли сосуд из бедренной вены. Спасибо скажи ребятам из скорой. Сразу все сделали правильно, тебя как подхватили почти бездыханную дома, через 15 минут уже как мышка подопытная лежала на операционном столе, ну Яхонтов и погнал. Поняла, кто тебя оперировал?
Алла Михайловна улыбнулась, конечно, поняла. Яхонтов! Ее старый воздыхатель со времен, кажется, ординатуры. Отвергнутый в свое время. Об этой романтической истории отвергнутой страсти знал весь университет, Ярцева улыбнулась в ответ на улыбку Аллы Михайловны.
- А мог бы и зарезать в отместку. Но не стал. Рыцарь!
Алла Михайловна ещё раз кивнула, вспомнила Сережу и погрустнела. Нельзя, нельзя, гнать эти мысли. Не сейчас. Потом.
- Теперь твоя задача лежать, с вечера начнешь поворачиваться. Завтра посмотрим – если все нормально, будешь сидеть, а через день-другой встанем и будем ходить. Пока бандаж на груди. Привыкай.
Обратилась к медсестре.
- Любочка, значит, все по плану – антибиотики, обезболивающие, витамины.
И снова к Алле Михайловне.
- Анализы нормальные, не скажу, что можно с такими отправлять в космос, но для реанимации с точки зрения анализов ты просто чудо как хороша, прямо классический клинический случай. Ну, и выглядишь на твердую четверку. Чуть подвести глаза и губы и можно на свидание. Но после выписки!
Все улыбнулись, Анна Петровна поднялась.
- К тебе тут гости ломятся, сегодня нельзя, а завтра жди.
- Кого? Кто пришел?
- Завтра увидишь. Отдыхай. Все.
* * *
В больнице Алле Михайловне чувствовала себя на удивление хорошо и беззаботно. Она ни о чем не думала, пребывала в медитативном состоянии законного отпуска. Наверное, седация каким-то образом приглушила вообще все чувства, Дашка, очевидно, привезла ей вещи, телефон. Она пару раз в день отвечала на сообщения. Но коротко: «позже отвечу». Пришло сообщение от ректора, коллег, желали, что принято желать. Скупое «Спасибо» всем, пока достаточно.
К вечеру пришла Вероника.
- Ты даешь, Аллка! Напугала до смерти! Я на минуту, больше с тобой нельзя. Дай я на тебя посмотрю, красавица? Ну, ничего, для реанимации сойдет. Выйдешь, воздухом подышишь – будешь красной девицей.
- Как там на кафедре? – уже почти свободно могла говорить Алла Михайловна, но не хотела. Хотелось молчать и никого не видеть.
- На кафедре, как в экскаваторе, - это была их шутка. – Сперва испугались, по углам разбежались, теперь все улыбаются, тебе приветы шлют тоннами.
- Меня Яхонтов Димка оперировал.
Вероника замерла, потом стала ржать. Она как всегда в таких ситуациях была безудержна.
- Ты серьезно? – она не могла остановиться.
Аллу Михайловну радовал смех подруги, она улыбалась.
- О, наконец он увидел тебя голой, подруга! Сбылась мечта идиота!
- Ты дура, Вероника, набитая дура. Я чуть не умерла, а ты все про своё.
Вероничка зашлась новыми приступом смеха, видимо, представив эту романтическую картину лет 25 назад.
- Ромео делает шунтирование своей Джульетте! Как он вообще взялся за операцию? Любимых же нельзя оперировать! Куда смотрит этический комитет?!
- Заткнись, идиотка.
А совсем вечером пришла Дашка. Алла Михайловна спала, точнее дремала. Она сегодня попробовала пройтись, это было сложно, отняло много сил, теперь она отдыхала.
- Мам, привет. Ты спишь?
Алла Михайловна открыла глаза. Без улыбки рассматривала свою дочь.
- Уже нет. Спасибо, что ты пришла. И передала мне вещи. – После паузы. – Как ты узнала, что я здесь?
- Кто-то из врачей позвонил с твоего телефона, он был не залочен, видимо. Так что я с ними была на связи.
Пауза.
- Как ты? Что врачи говорят?
- Ничего. Говорят, через неделю, дней десять выпишут.
Снова пауза. Дашка осматривает палату.
- Тут круто у тебя, как в фильмах больнички показывают.
Алла Михайловна не хотела говорить. Но надо сказать, потому что потом неизвестно, когда будет возможность.
- Папа ушел. Совсем. Не говори ему, что я здесь.
Дашка ответила тут же.
- Да, я все знаю. Он звонил мне. А про тебя я ему пока не говорила ничего. Да и не скажу теперь. Хотя… зря он так. Столько лет вместе.
Пауза.
- Мам, дай мне денег.
Пауза.
- Зачем?
Долгая пауза.
- Я хочу завязать. Курс стоит денег, у меня не хватает.
Тишина.
- Хороша, Даша. Я дам. Переведу с карточки. Ты мне напиши, сколько, а то я забуду.
После её ухода что-то сжалось внутри, в самой глубине души и Алла Михайловна впервые за последние дни заплакала. Вот эту боль уже ничем не излечить, никаким шунтированием. Она была белая, как снег, застилала глаза и перекрывала свет.
* * *
Через две недели Алла Михайловна вернулась домой. Ярцева рассказала ей, как жить дальше, что можно, что нельзя. Алла Михайловна никому не сообщила о выписке, вызвала такси и через три четверти часа была дома.
Дома её ждала разруха. Видимо, накануне тут была вечеринка. Даже не вечеринка, шабаш, оргия, ужас. Дашка почти голая бесчувственно не лежала, валялась в углу, в обнимку с диваном. Её вырвало на ковёр. Желтая рвотная масса уже засохла на полу и на лице. Бесформенные разметавшиеся груди.
Разорванные пакетики, шприцы, презервативы, бутылки, окурки. Везде следы людей, которые не хотели ими быть.
«Она обманула меня. Она обманула меня. Обманула меня. Она не собиралась лечиться. Она накупила свои дозы» - почти спокойно, холодно и отстраненно подумала Алла Михайловна. Белая пелена застила глаза.
Алла Михайловна, переступая через следы беды, прошла в свою комнату. По пути увидела на стене фото – они с Сергеем, Сицилия, много лет назад. Счастливые. Фото чуть покосилось. И вдруг упало. Стекло разбилось.
Боль была как быль, а быль была как боль.
«Боль не пройдет, даже если она пройдет» - вспомнила она вдруг.
В белой пелене показались буро-черные оттенки. Алла Михайловна дошла до постели. Хватило сил, чтобы прилечь. Потом буро-черного стало больше, время замедлилось, воронка души поглощала весь окружающий мир, и вот шафранный пояс вырвался из белого, бурого и черного, сжал Аллу Михайловну смирительной рубашкой, дыхание прекратилось. На шею накинули жгучую петлю такого яркого и любимого художниками шафранного цвета, петля затягивалась, пока не перекрыла дыхание окончательно. Алла Михайловна видела, как сердце несколько раз учащенно вздрогнуло и остановилось.
И время стало бесконечным.