Разговор

– Я знаю, она к тебе приезжала, она была тут, – мама приподнялась на подушке, показывая головой за окно. – Но я ничего не скажу Камилле.
– Мам, ты о чем? Кто приезжал?
– Алла, врач. Не надо. Не делай вид, что ты не понимаешь.
Она откинулась на подушку, а Тимофей понял – это началось. Выглядело это довольно безобидно и просто: человек погружается в тот собственный мир, там с ним происходят разнообразные события, он о них рассказывает – да, в лучшем случае, рассказывает! – людям из этого мира. Так он становится посредником между двумя мирами.
– Ты её видела?
Тим решил не перечить. Зачем? Мама замолчала, прикрыла глаза.
Тим смотрел на неё, на её лицо, руки, ладони, выпростанные поверх одеяла. Смотрел, видел и не узнавал. Та ли это женщина, его мать, мама, какой он помнит её, господи, больше шестидесяти лет? Та, что прибегала, чтобы спасти его, когда он, проснувшись в свои два года безутешно рыдал от ужаса покинутого одиночества на залитой солнцем и тенями летней веранде… Он проснулся, никого возле него не было, никто не отозвался на его плач, на громкий плач. И тогда он влез на подоконник и рыдал, орал – а что он ещё мог делать! – на всю свою бесконечно огромную спальню-вселенную, глазами упершись туда, за тропу, уходящую в заросший сад, куда она ушла. Она вернулась! Она вернулась…  и спасла его, спасла, вырвала из лап отчаяния и впервые пережитого им острой боли одиночества.
Тим вздохнул.
А где та, молодая, красивая – да! самая-самая красивая! – которая водила его в детский сад, а дома делала самые вкусные торты и оливье. И потом – он видел, как на неё смотрел отец, как на неё смотрели другие люди, мужчины, и он был горд и счастлив, что она – его мама. Но странное дело. Он почти не помнил, нет, точно – совсем не помнил их вдвоём. Будто её и не было рядом с ним. Конечно, была, вон сколько фотографий в альбомах. Они в Сочи, они в Крыму. А он не помнит ни Сочи, ни Крым с ней. Странно…
Потом, когда он поступил в университет, уехал из дома и видел её с отцом всё реже. Он присылал ей мандарины, когда у нее обнаружили пониженную кислотность. Потом приезжал в больницу, где её готовили к операции. Видел её дома – бледную, опухшую, в шерстяном платке, почти старуху. А потом опять почти такую же веселую, как в молодости.
Когда умер отец – он слышал её стон. Выехав накануне вечером из Москвы, он с Камиллой ехали всю ночь и ранним утром приехали к родительскому дому. Середина лета. Заросший тополями двор, открытое окно второго этажа и вой мамы. Он видел её крик и её театральность, и её ненастоящесть, наигранность, фальш, но было уже всё равно, потому что у него своя жизнь, а у неё своя.
Позже он забрал её из того города, где она умерла бы от всего на свете – своих болячек, дурной медицины, одиночества, войны – он привёз её к себе, уже пенсионерку с налитыми, слоновьими ногами, у которой от той, прошлой, осталось только имя и воспоминания.
Недавно он вёз её в очередную больницу. Стояли в пробках. Она рассказывала в сотый раз одни и те же истории, но вдруг рассказала о том, чего Тим не знал. Когда она была беременна, она хотела сделать аборт. Потому что разлюбила своего мужа, с которым были женаты с полгода. Да и замуж она вышла, как я уже хорошо знал, не по любви, а чтобы отбить парня у подруги. Назло ей, подруге, «пусть знает». А теперь она хотела сделать аборт. Убить его. И только дед, её отец, спас его, ещё нерождённого Тима. Он сказал её тогда, что если она это сделает, тогда он убьёт её. Она подчинилась. И родила Тима.
И вот теперь она беспомощная, больная, едва двигающаяся. Это всё – она. Его мама.
– Тима, она заглядывала в окно, не хотела, – не хватило дыхания, – не хотела, чтобы я её видела, а я видела. А потом ты пошел к ней.
– Мам, не выдумывай. Не было тут никого. – Тим говорил с улыбкой, словно подхватывая игру.
И правда, если согласиться, она может договориться до невесть чего. Лучше играть.
– Не надо! Я видела, всё видела, как она смотрела на тебя, когда ты приезжал ко мне. Я же такие вещи чую, меня не обманешь, – мама говорила, не открывая глаз. Она все видела тогда, видит и сейчас. – Не бойся, я ничего не скажу ни Камилле, ни Тане.
– Хорошо. – Тимофей погладил маму по руке.
– Ты думаешь, я с ума сошла? Нет, не сошла.
– Не думаю, мам, ничего я не думаю.
Тимофей улыбнулся. Любимая тема во все времена – любовные отношения. Он помнил наизусть все её рассказы о том, как это было у неё, с кем. Нет-нет, ничего такого, но «я еле отбилась от него». Её рассказы о других: «Меня поставили на страже, представляешь, Федя должен был прийти вот-вот».
Он думал, что всё это от недолюбленности, от недосказанности, от того, что тогда, шестьдесят и пятьдесят лет назад это было нельзя, а очень хотелось, и вот желание осталось, как фантом, как запретный плод. Вот она и жила этим. Как её отец запирал дома её мать, бедную, забитую женщину, а сам уходил на… к другим женщинам. И возвращался под утро. А её мама, моя бабушка, невидимая, тишайшая баба Рая, ходила в ведро по нужде. И детей кормила мукой, смешанной с водой.
– Она вон туда, за угол свернула. Я слышала, сынок, ты ходил к ней. И вы говорили.
В приоткрытом окне стояла тишина, звуки лета легко влетали в комнату вместе со светом и теплым ветром. Собаки тявкнули – кто-то прошел за забором. В тишине знойного дня звуки летали, казалось, быстрее и громче обычного.
– О чем же мы говорили, ма? – Тим отвлекся, пришло сообщение. Прослушал начало фразы.
–… Что со мной все плохо. Она поэтому и приехала, —мама говорила об этом спокойно, как о решённом деле.
– Ну, что ты заладила, ма! Ты же слышала сама, что сказал Артем Сергеевич – да, обострение с печенью, сейчас пройдёшь курс, они посмотрят динамику, решим – что делать дальше. Сделают КТ, ну, ты сама лучше меня знаешь. – Тим говорил спокойно, потому что об этом ему приходилось говорить пару раз в день в последнюю неделю как «Отче наш». – Ты вон суп не съела. Почему ты не ешь, скажи мне?
– Не хочу. Я компот выпила, мне хватит.
Веки мамы перестали дрожать. Она погрузилась в забытье.
Тим встал, прикрыл шторы. Света стало меньше, в полумраке лицо мамы на высокой подушке с пушком седых, прибранных в резинку волос, с глубокими морщинами, пятнами, казалось совсем-совсем чужим, незнакомым, не родным.
Тим нежно погладил её руку. Вздохнул глубоко, к горлу подкатил комок. Нельзя. Силы ещё понадобятся. Неизвестно, как надолго.
Он вышел, тихо притворив дверь.
Камилла готовила обед. Обернулась, одним движением головы спросила «ну, как там»?
– Она видела тут Аллу Ивановну, врача. Та приезжала ко мне на свидание. И сказала, что все плохо.
Камилла покачала головой.
– Давай обедать.
Тим сел в своё кресло. Взял ложку. Перед глазами стояло лицо женщины, лежавшее на подушке в нимбе седых волос.
– Дай мне водки, – попросил он жену.