Проклятие

Когда комья заледеневшей глины застучали по крышке гроба, мужики потянулись к потапьевскому дому, бабы окружили Дарью, про что-то перебрасывались словами и чуть погодя тоже засеменили по ледяной кладбищенской тропинке. Только младшая, Оксанка, осталась у могилки, пока двое Курташовых распарено и мастеровито махали лопатами, подбивали по сторонам неопрятный, горбатый холм, довершая дело, втыкали в него наскоро сколоченный крест. Потом уж надели телогрейки, сглотнули по большому глотку из бутылки, что дала им Оксанка в уплату за труды, крякнули, буркнули что-то, сунули бутылку в карман, ушли. А Оксанка стояла, смотрела на крест и не могла оторваться. Потом потекли слёзы, запоздалые, но с самого нутра, отрешённые, пустые и горючие.
Она любила отца.
Пролетела птица – то ли сойка, то ли сорока, не разобрать.
***
Терновка - деревня, затерянная в лесах, болотах и звериных тропах, где-то там, невесть где.
Сколько помнили себя старики и рассказы своих стариков, жизнь в Терновке проистекала без больших изменений. Терновский уклад не сбивали ни войны с революциями, ни коллективизации, ни перестройки. Он был крепок, как остов тесовой избы на камнях, что врос в землю и неведомо – то ли сама земля эти камни держит, то ли камни вошли в саму суть земли. Так и жизнь в Терновке, текла себе и текла, обтекала время год за годом, зиму за зимой.
Только леший возьми думать, что терновцы жили племенем первобытным или сектой схимников-затворников, мол, сами по себе, знать никого не знаем и знать не хотим. Нет. Хоть по деревне пройти, посмотреть: откуда взяться всякой всячине, если не с «большой земли», тому, чего сами деревенские не смастерят, не сладят. Вон, за околицей ржавел трактор «Путиловец». Приехал он некогда своим ходом с большака, поставили его там, да так и стоял он – солярки-то не было, а как же тогда. Покривился, покосился «Путиловец» за годы-десятилетия, что-то вынули из него, что в хозяйстве сгодится. Погибал, в общем, трактор потихоньку своей железной естественной смертью.
А в совете на стенке приемник ещё висел. Правда, проводов никаких к приемнику ниоткуда не приходило, хоть и столб вкопали для них. Но как-то он работал, бухтел музыку и новости время от времени. Особо на него внимания никто не обращал, кроме, наверное, Шушарина-деда. Он приходил, усаживался под тарелкой, ждал, слушал, что там трещало, говорило, потом уходил обдумать, обмыслить, чтоб другим после рассказывать, но, ясное дело, в своей интерпретации. Потому что деревенские не понимали, как и про что говорила тарелка. Шушарина понимали, он растолковывал. Потому деревенские знали, например, и про полёт в космос, и про борьбу, значит, за урожай, но значения тем событиям как-то не придавали. Мало чего на свете не бывает. Вон, Наталья тройню родила, а от кого – не знает. Не было мужика отродясь у неё, а родила. Всяко бывает. Да и Шушарин наплетет, глазом не моргнет, сам не знает – где своё скажет, а где с приемника.
Так что до деревни докатывались новшества и придури. Докатывались они с большака, с дороги, до которой летом и зимой лошадиного ходу часа три. Люди оттуда всякие приходили, да и деревенские иногда ходили туда, приносили известия. Но и эта связь особых следов в деревенской жизни не оставляли. Так, царапины, отметины, не боле. Потому что Лес, Лес-хозяин.
Он защищал, держал в себе деревню, как мать держит дитя в утробе. Почему в деревню никто почти не захаживал? Лес дорогу закрывал. Кому не надо – тот в жизни её не найдет. Терновником, ельником все заросло, нет её. Мало, что говорят – там, мол, где-то деревня, дорожка туда идёт. Нету дорожки. И не было никогда. А кому надо, тому Лес откроет, покажет путь. Своим или бывает, что и чужого впустит, да только того, кто нужен деревне. Показать чего или принести, чего деревне надо, или весть передать, что б знали терновцы, что там за Лесом и за большаком творится. Так вот и «Путиловец» въехал, только ни к чему оказался, и радио. А ещё приходила в деревню перепись. Пришла, как-то бестолково потолкалась по дворам, чего-то записывала в бумажки. Пробовали заглянуть ей, переписи, через плечо – какие-то квадратики, таблички. Так и ушла. Зачем приходила?
Вот взять хоть революцию. Власти там где-то поменялись. Воевались друг на друга, потом до Терновки раза три доходили люди такие… странные. Первыми забрели те, что в шинелях, в грязных измученных сапогах и с потухшими глазами. Другой раз пробрались со стороны Леса как привидения трое – с красными повязками на рукавах. Прошли, озираясь, по деревне, между собой на непонятном говорили что-то, цапцарапнули курицу у Потылихи и пока та хватилась, исчезли, как и не было. Привидения, так и есть.
Была большая война. Где-то далеко на наших напали чужаки, бились не на жизнь, на смерть. Из деревни трое ушли туда – Могильный Василий, Трофим с сыном Богатовы. Из всех только сын Богатов, Ярослав вернулся. Пришел без руки, постаревший. Ничего не рассказывал, пить стал крепко. Бобыльствовал лет пять и помер. Просто не встал утром с лавки. Так и нашли, затихшего среди неприбранной избы. Кот в ногах лежал, не хотел уходить от хозяина долго.
Приезжал как-то на гусеничном ходу председатель. Собрал всех, говорил что-то про колхозы, планы… Ничего не понятно. Или это еще до Богатовых было? Не, точно сначала гусеницы, потом трое из Леса. Но, не важно. Потом все равно еще прилетали, с неба – все перепугались, страсть. Шум, гам, только Шушарин-дед сказал – то с неба на птицах прилетают. Ничего, люди везде найдут свой норов. Спустились. Чудные, на глазах очки, на плечах котомки – ушли в Лес. Ну, ушли и ушли.
А и терновские мужики ходили на большак, а там верст с полста до поселка, где торговали лавки, да мастера всякие. Мужики выходили из Леса, само собой, по делам – патроны нужны, топоры закалить, очки купить кому надо. Ничего лишнего с собой не приносили, только что в хозяйстве надо, а самим не сделать. Сами несли, что было ценное в деревне – мед в туесках, куньи шкурки, ещё чего. Ходили, возвращались, а иногда и не возвращались – кто чуял, что лучше там, с чужими. Но так случалось редко, чаще возвращались, только не сразу, а через зиму-две, а то и поболее, но приходили они какие-то потравленные, пришибленные. Потрошеные, как Шушарин-дед их окрестил.
Но главным для деревни был Лес. Вся жизнь деревни с ним связывалась. И охота, и пропитание грибами, ягодами, рыбкой из Терновки, и знахарское травами излечение. И вот, значит, мельничка на запруде, чтоб жерновами зерна ржаные потереть в муку. И копь тебе под землю, чтоб руду железную добыть, сплавить. Все Лес давал, щедр был, но с ним надо было держать ухо востро. Терновка и сама была частью Леса, но от него, как от строгого и сильного бати всегда нужно ждать то подзатыльника, то задания – не ленись, сделай то, сделай это. Не сделал – получи по заслугам.
Вот и верований никаких особых в деревне не водилось, только что в Лес ходили по весне все вместе. Вязали на большую березу ленты. Ну, как бы задабривая Лес – что зиму пережили, чтоб не обижал Лес деревню, кормил-поил. Но то так, больше для забавы, чем по вере какой или недомыслию детскому.
***
А тут, значит, дело такое случилось.
Жили в избе посреди села Мишка Потапьев с женой Дарьей, да с дочкой Оксанкой. Мишка егозливый был сызмальства. Бывают такие, всё им надо, всё интересно, нос туда сунет, палец там покарябает. Как вырос, омужал, завел семью – другим не стал. А повадился каждое лето на большак ходить, но возвращаться – больно Дарью с дочкой любил, никуда от них. То гостинцы принесет, то невидаль какую. И вот как-то, лет с десять тому, решил он из травы и осоки делать топливо для молотилок и веялок. Своих молотилок в деревне не было – ни к чему, общая нива руками, лошадкой да серпами обживалась, а вот там, куда ходили, бочку такой бодяги, как сказал Шушарин-дед, стал гнать, как гнали самогон из ржи. Бочку приволок – наполнял, и другой год отвозил. Обратно приходил с бумажками, деньгами. Только куда их тратить в Терновке? Некуда. Так и собирал. А потом – уже через какой год – привез телевизор, компьютер с интернетом. Ковер еле дотащил на хребте, и жену Дашку в халат нарядил.
Нравилось Мишке это дело. Позвал пять мужиков к себе, чтобы уже пять бочек нагонять. Он им деньги платил, они брали, да только жены их ругали – куда ты, дурень, с этими бумажками. Но, однако ж интересно!
Так и жили – Мишка гнал травяной бензин. Пятеро помогали. Остальные не заметили – жили как жили. Мишка к дому пристройку пристроил, покрыл новым тесом. Красота!
Само собой, Мишка от людей как-то отделился, своя жизнь у него, свои дела. Не то, чтобы деревенских сторонился, не ходил никуда – такого не случалось, но что-то словно сломалось у него с деревней. Она как будто сама по себе, а его бочки и интернеты сами по себе. Люди деревенские смирные, терпеливые, мало кому какая блажь под хвост зайдёт, всё пройдёт, и не такое проходило.
Вот прошлой зимой откуда ни возьмись гроза. Зимой и гроза! Когда такое бывало? Однако, бывало. Страсть, что приключилось – всё зачернело, загудел ураган, деревья чуть тебе не ломались, а кой-где и сломались, и как бабахнет гром да молния, да потом ещё раз, и ещё. Дети ревут, бабы прикрывают, мужики в окна смотрят, дивятся, под воду, что сквозь крышу прошла, тазы ставят.
Такая молния возьми и ударь прямо в новую Мишки Потапьева пристройку, а там стояли его баки, гнали топливо с осоки. Всё и полыхнуло. И ливень проливной сразу стих. Не потухла пламень, всё сгорело – глазом моргнуть не успели. Мишка сам бросился спасать добро, да только сам обгорел и тут же помер на руках Дашки.
Молодой был парень, лет 40 ещё не пришлось.
В общем, не прижилось в деревне ни это топливо, ни телевизоры с компьютерами. Лес, видать, посмотрел на это дело и решил – ни к чему это все баловство в Терновке.
Вот и Оксанка стояла у могилы отца и думала сквозь слёзы: ну, к чему это ему сподобилось, шебуршался, шебуршался, а деревне же это ни к чему. Она живёт себе, как и сто лет жила, и триста. И ещё столько же проживет в лаптях и на санях ездючи.
А Терновки, кстати, ни на одной карте ни одного сельсовета так и нет. И не ищите даже.