Графомания для себя

Да, работа завершена, книга написана. Долго я ее сочинял, наверное, лет пятнадцать. Но хватит, наконец-то можно перекинуть текст на несколько флешек, стереть оригинал с диска компьютера, рассовать флешки по разным ящикам стола и предаться ничегонеделанию, развалившись на пыльном диване с застарелыми пятнами на выцветшей обивке.

Жаль, конечно, что книгу никто не прочтет, но это не страшно. Страшно будет, как раз, если кто-нибудь доберется до моего сочинения раньше, чем я отброшу коньки. Вот уж не думал, начиная писать роман, что придется его прятать от потенциальных читателей. Если бы моя фобия была следствием паранойи, то ситуацию можно было бы считать в какой-то мере нормальной. Мало ли свихнувшихся писателей, считающих себя гениями и прячущих свои труды от нахальных плагиаторов, которые так и шастают вокруг с целью украсть великий литературный шедевр.

Но беда в том, что плагиаторы поблизости не наблюдаются, а вот Компредкоз всегда на стреме. Нет, эта организация не имеет отношения к козоводству, как можно было бы подумать, хотя, по сути, они те еще козлы. Аббревиатура расшифровывается как Комитет Предварительного Контрольного Ознакомления. Основная задача этой конторы следить за тем, чтобы никто из, так называемых, творческих работников не допустил крамолу в письменном, устном или мыслительном процессах.

Работают эти Предкозы не по старинке, а вполне современными методами, подключаются ко всяким там компьютерам, гаджетам, умным холодильникам и утюгам, не брезгуют и электронными унитазами с функцией биде. Вот поэтому книгу свою я набирал в древнем текстовом редакторе, установленном на еще более древнем компьютере, который даже не слышал обо всяких интернетах, блютузах и прочей коммуникационной заразе.

Не хочется ругаться плохими словами, но самое неприятное заключается в том, что «козы» вмешиваются в сам процесс написания. Стоит только написать какое-нибудь слово, так сразу раздается звуковой сигнал и выскакивает красная табличка с предупреждением «Внимание! Данное слово обладает признаками коннотации*». И что прикажите делать? Спорить с Компредкозом, вроде как, можно, даже есть всякие инструкции на случай несогласия с их мнением. Но я что-то не слышал, чтобы кому-нибудь хоть раз удалось доказать неправоту представителей этих парнокопытных.

Ну и черт с ними! У них своя правда, а я уж так, сам по себе, тихонечко, незаметно, чтоб не обнаружили, не вычислили и не занесли в специальный реестр.

Вообще писательская жизнь малоинтересна, что-то там сочиняешь, переделываешь, потом сам же читаешь. Иногда сочинение нравится, а иногда прочтешь и задаешься вопросом: как это я такую ерунду написал, не иначе как после принятия определенной дозы тонизирующих напитков из алкогольного спектра. Кстати, о напитках. Последнее время у меня с ними какие-то напряженные отношения складываются. С одной стороны, хочется взбодрить дряхлеющий организм и разбудить творческие фантазии, а с другой стороны, как вспомнишь о последних нравоучениях от докторов и страшилках от политиков относительно вреда алкоголя на протекание производственного процесса, так рука сама отстраняет подальше стакан как на известном плакате со словом «Нет». Хотя точно знаю, в том числе на основе собственного общения как с докторами, так и с политиками, что и те, и другие не прочь приложиться к рюмахе с зельем, но только, когда за ними не шпионят агенты Команалпота.

Да, совершенно забыл рассказать, что вопросами трезвости занимается комитет под названием Команалпот, что означает Комитет Анализа Алкогольного Потребления. Название, скажем прямо, так себе. Когда его сочиняли, то не подумали, что найдутся извращенцы, которые в этой аббревиатуре найдут скабрезный смысл. Но раз уж так назвали, то никто ничего менять не станет, поскольку любое изменение требует трудовых и материальных затрат, а оно надо?

Все сказанное – это предисловие к рассказу о непростом писательском труде, в котором есть один главный вопрос, на который мало кто из пишущей братии может ответить, во всяком случае, ответить честно. А вот и вопрос – почему я пишу и зачем? Как когда-то по этому поводу заметил один поэт: «руки сами просятся». Это точно, других причин, наверное, нет. Конечно, писатели всегда рассказывают с высоких трибун, что токмо великое предназначение как путеводная звезда, повелевает им нести народам печатное (или не очень печатное) слово, зовущее куда-то там ввысь. Как говорится, никто, кроме нас. И вот он, очередной роман века гремит из всех телевизоров, интернетов и прочих бытовых приборов. Погремит, погремит и стихнет в небе голубом через пару месяцев. А на подходе новёхонький шедевр, блистающий десятками оттенков разнообразных цветов.

Тут, как-то между делом, вспомнился случайный разговор с одним маститым писателем, состоявшийся во время ожидания приема к стоматологу в ведомственной поликлинике. Было это еще в те времена, когда в медицинских учреждениях приходилось подолгу сидеть на жутко неудобных стульях с металлическими ножками, ожидая того момента, когда медсестра высунется в дверной проем кабинета и выкрикнет: «Следующий!».

Сидели мы с тем писателем на соседних стульях, и как-то сам собой завязался разговор:

– Безобразие, сижу уже полтора часа, и это с острой болью, – пробубнил классик, придерживая распухшую щеку носовым платком.

– Да, в этом-то и дело, что сегодня все с острой болью, а очередь из-за этого замерзла, я вот тоже очень давно сижу, даже подумываю не поехать ли в платную поликлинику.

– Поехать можно, но не имеет смысла, поздно уже и к тому же там такой же бардак. А вы, простите, писателем будете, как и большинство пациентов этого богоугодного заведения? – почему-то шепотом поинтересовался мой сосед.

– Пытаюсь что-то писать, даже опубликовал пару повестей и несколько рассказов.

– Ну и напрасно, ничего у тебя не получится, молодой ты еще, жизни не знаешь.

Честно говоря, я просто опешил от такого хамства, даже подумал, что надо бы пересесть подальше от этого классика-грубияна, но в этом момент сестра хриплым голосом прокричала: «Следующий». На ее призыв встала аккуратная старушка и, опираясь на палку, проковыляла в кабинет.

– Знаешь кто это?

Я отрицательно качнул головой.

– Это сама Аделаида Риттберг – автор рассказов для детей о героических революционерах как наших отечественных, так и о прочих других, импортных. Говорят, она даже в Боливию ездила, чтобы встретиться с Эрнесто Че Геварой, но что-то там не сложилось, тем не менее, пару рассказов о Че она написала.

– Кажется припоминаю, нечто подобное в детстве я читал в «Пионерской правде».

–  Вот учись, это и есть литература. А ты тут мне про пару повестей рассказываешь. Небось, в Боливию не поехал бы за сюжетом для небольшого рассказа.

– Мне как-то никто не предлагал куда-либо ехать, – огрызнулся я.

– Потому и не предлагали, что писать не умеешь. Да ты на меня не обижайся, ибо правду глаголю. Я тебя сразу узнал, ты на прошлой неделе в доме литераторов к Савелию Евлампиеву в ресторане подкатывал. Я так думаю, рекомендацию хотел от него получить для вступления в Союз писателей. Так не даст он тебе рекомендацию, будет тянуть резину и назначать встречи в нашем ресторане, чтобы ты его ужины с пятизвездным армянским коньяком оплачивал, а он меньше бутылки на грудь за раз не принимает. Месячишко продинамит, а потом скажет, что никак не может дать рекомендацию, поскольку нет в тебе крепкого стержня, без которого писать классику в эпоху нынешнего сурового реализма никакой возможности не имеется. Не ты первый, не ты последний. Он давно уже шаромыжничает этим промыслом, распускает слухи, дескать, я многим начинающим писателям дал путевку в жизнь, то есть рекомендацию для вступления в союз. А дураки, вроде тебя, его кормят и поят.

– А как быть? Без членства в союзе никто меня публиковать не хочет. Говорят, ты давай сначала в заводской многотиражке статейку тисни о степени пластической деформации стального листа в прокатном стане, затем заметку набросай о передовиках производства, получи за это дело благодарственное письмо от замминистра, а после этого приходи.

– Правильно говорят. Знаешь, не нужен тебе никакой союз. Литература не кормит, займись настоящим делом, например, иди асфальт укладывай или водилой автобуса устройся.

На этом наш разговор окончился, писателя позвали в кабинет, а затем вызвали меня. Когда я вышел от стоматолога с дыркой во рту вместо выдранного зуба, писательский след уже растворился в коридорах поликлиники. Через пару дней, обида на классика прошла, и нарисовалась ясная картинка бытия, в которой для меня не обнаружилось места в рядах пишущей братии, представителей которой Жан-Жак Руссо называл властителями дум.

Устроился на работу, правда, не асфальтоукладчиком, а скромным инженером с еще более скромной зарплатой. Жил тихо, не отсвечивал, и вот тут оно и началось. Литературные сюжеты так и лезли в голову, требовали немедленной материализации в виде написанных текстов. Я, конечно, помнил совет одного киногероя из старого фильма: «Если можешь не писать – не пиши!». Но ничего поделать с собой не мог. Впрочем, об этом я уже говорил.

Писал исключительно для собственного удовольствия, не думая от том, что скажет редактор или кто-либо еще из ответственных товарищей, от которых могла бы зависеть судьба моих творений. Пьянила полная свобода, строки легко бежали по экрану компьютера, ничье мнение их не интересовало, никто не мог обидеться или возмутиться, прочитав написанное.

Но однажды творческая идиллия была разрушена самым бесцеремонным образом. По ходу диалога, который я набирал на компьютере, один мой персонаж произнес фразу:

– Ты, Михась, в натуре волк тряпочный.

Такие слова в определенных кругах воспринимаются в том смысле, что некто Михаил является нехорошим человеком.

Не успел я поставить точку в конце фразы, как в самом центре экрана замигал красный баннер: «Внимание! Словосочетание «волк тряпочный» имеет ярко выраженный негативный смысловой оттенок. Замените на более приемлемый оборот речи. Компредкоз».

Вот так я в первый раз столкнулся с этими козоводами. Дальше – больше. Практически каждое двадцатое слово так или иначе не устраивало строгого критика из глубин искусственного интеллекта. Конечно, с точки зрения чистоты языка и правильности его употребления, заэкранный критик был безусловно прав, но писать стало совершенно неинтересно, тексты выглядели как статьи в Большой энциклопедии и читались примерно с таким же интересом как методы анализа и синтеза научного подхода к гипотезе о трансцендентных условиях познания в концепции Иммануила Канта.

Сочинительство стало совершенно бессмысленным. Вот тогда-то и был извлечен из чулана древний компьютер, с установленной операционной системой, созданной в юные годы Биллом Гейтсом. Объем оперативной памяти и емкость диска могли вызывать только смех при сравнении даже с любой самой примитивной детской игрушкой. Но зато была полная автономность, никто не мог подсмотреть и прочитать написанное. Если, конечно, не забывать о необходимости прятать подальше разные смартфоны, планшеты, умные колонки и телевизоры. Поначалу я их и относил на кухню, а затем решил вопрос кардинально – освободил от хлама тот самый чулан, в котором хранился компьютер, вернул его на прежнее место, и сам переехал поближе к моему новому старому другу. Писать стало вновь легко, никакие вопросы о целесообразности и правильности этого занятия больше не мучали.

Все свободное от работы и домашних дел время проводил за клавиатурой. Потом перечитывал и исправлял написанное. Странно, но роман начинал мне нравится все больше и больше. В общем-то это понятно. Ведь писал его исключительно для себя. Наверное, у читателей могло быть совсем другое мнение, но читателей не было, впрочем, даже если бы они были, их суждения о романе меня совершенно не интересовали.

Зачем нужен какой-то дурацкий Союз писателей, зачем пристает этот противный Компредком. Нет их больше, исчезли из моей жизни, никто не мешает графоманить. Можно писать и прятать ото всех написанное, изредка перечитывать и удивляться тому, как хорошо написано. Сам себе Толстой, Достоевский и Михалков в придачу.

За время пребывания в чулане успел сочинить несколько полновесных книг. Теперь обеспечил себя чтением на многие месяцы вперед, а там, глядишь, еще что-нибудь напишу. В общем, перешел на полное самообеспечение и абсолютную самодостаточность, а еще говорят, что графомания – это плохо.

Как бы там ни было, но я благодарен хамоватому писателю-классику и предкозам, которые напрочь отбили охоту писать для читателей, но при этом позволили обрести новый смысл жизни. Хоть и в чулане, зато полностью мой личный смысл, в который никто своими лапами и копытами не лезет.

2026

* Коннотация – дополнительный смысл или эмоциональный оттенок, который слово несёт помимо своего основного значения.