Рождение Бога

  Высоко небо
  Близки тучи твои
  Быстра река
  Медленны волны твои

Невозможно молиться, глядя на Его лик в куполе храма, задрав голову вверх, но тож невозможно и не смотреть в Его глаза, немигающие, строгие, застывшие среди облаков. Нельзя молиться, лежа на спине, хоть это было б очень удобно - отдаваться Ему взглядом и распростертым телом.
Такое с Кирой случалось: вот она лежит, раскинув ноги и руки, в траве за домом, смотрит в небо, в проплывающие белые острова среди синего океана и видит там тот же лик и те же глаза, представляет – вот он настоящий храм из неба и облаков, а Он там, на куполе неба сверху смотрит на нее, а она – смотрит снизу на Него, и так они вглядываются друг в друга. Сначала едва-едва, а потом сильнее звучат колокола и их звон поднимает душу. Потом в ушах вместе с кузнечиками и жаркой небесной птицей-ангелом звучит «Во царствие Твоем». И снисходит на неё то чувство радостного покоя и волнения, которое, наверное, и зовут благодатью. Она чувствует ее телом, душой и телом так сильно, что когда закрывает глаза, облик Его встает пред нею, будто небо пробивалось через закрытые веки, а тело становится легким и уж не понять, то ли небо с Ним спускается к ней, то ли она взлетает к Нему. И тепло разливается по телу как по сосуду Божию от сердца и до живота, и становится в животе тепло и щекотно, щекотно и чуть влажно, как бывает, когда входишь в воду в жаркий день, тепло и влажно, и сжимается живот...
- Кира!
Крик мамы ищет Киру и находит ее среди трав и кустов. Звук находит ее быстро, как собака находит хозяина, находит лучше взгляда, потому что взглядом Киру не найти, она лежит в траве, а звуку нет преград. Кира открыла глаза, смолкли колокола и птица-ангел, она засмеялась, когда подумала об этом, вскочила и побежала на мамин голос.
- Одевайся, дочка, опоздаем.
Подняла ведро со свежим молоком и пошла в дом, не глядя на Киру, да и зачем глядеть. Что она не видела эти едва причесанные волосы и ленту в них вместо косынки и всегда смеющиеся глазки, бегающие без остановки и этот подвижный рот с тонкими не по-крестьянски губами. Не то, чтобы была некрасива девчонка, но такая, своей особой красотой красива. Невысока для своих лет, скуласта, востроноса. В общем, и дела нет пока – что там у нее на лице. Рано ещё о красоте думать, да и говорить не о чем. И Кира босая, в светлом сарафане, покрыв голову платом в цветах и птицах, помчалась бы, да нельзя, надо идти степенно, в церковь.
Они ходили так каждое воскресенье, встречаясь с соседями, здороваясь и говоря с ними, и за этим установленным порядком снизу-снизу поднималось радостное волнение, трепет ожидания чуда, чуда встречи, но – не торопись! Не торопись. Это как будто тебе положили в тарелку вкусную еду, а ты самый вкусный кусочек отодвигаешь, сначала съедая то, что попроще, приберегая самое желанное на потом, оттягивая момент и пред-вкушая вкуснейшее. Так и хотелось побежать Кире, быстрее вздохнуть, наполнить всю себя запахом храма, но степенность мамы и дорога к храму держали ее, но все больше разжигали огонь встречи. И тут заговорил большой колокол! Значит, скоро, скоро начнется!
  Донннннннн-донннннннн
  Доооооолгий звоннннннн
  Колокольцев пере-звонннннн
Кира почуяла церковь босыми ногами, носом и – неожиданно – под подол сарафана вошел прохладный воздух пола. Она закрыла глаза, перекрестилась, вдохнула, будто в дом свой вошла. Служба уже началась, людей было немало, но она, почти никого не задев, пробралась к аналою, подняла, запрокинула голову, слетела косынка, и она увидела то, чего жаждала и ждала – Его глаза под куполом!
«Здравствуйте» - обратилась она к Нему про себя.
Закружилась голова. Зазвучала «Иже херувимы» и все стало растворяться в Его глазах. Она увидела! Увидела то, что некоторое время тому уже видела, лежа на лугу, теперь увидела воочию Его взор и задохнулась от волнения и еще чего-то. Все точно, как на лугу, она вспомнила, она видела там Его будто парящим среди облаков, а вот Он на самом деле парит. И как же это взбивает душу, как подушку, что и там и тут Он есть, Он един, что можно вот так запросто увидеть Его хоть на небе, хоть на куполе, хоть у себя в душе. Кира застыла, оцепенела, подаваясь ввысь, и радость полета вдруг превратилась в жаркую стрелу, которая пробила ее нежно и беспощадно от глаз до низа живота! Стрела пронзила, превратилась в горячую волну и разлилась там, внизу, щекоча и дразня оттуда все тело. Кира в первый момент испугалась даже, не случилось ли там, внутри чего нехорошего, но это была живая сила, как живая вода, Кира узнала ее, она знала ее, эту живую силу! Сжалось внизу и будто подняло ее еще выше, она перестала слышать звуки, только стук своего сердца и полное напряжения всех жил, где-то внизу стало так щекотно, что хотелось смеяться, а в голове вспыхивали маленькие молнии. Проходит дрожь по всему телу, вытряхивая все мысли, еще дрожь, протряхивающая всю ее и вслед за этим – счастье, пронзительное, быстрое!
Это продолжалось не долго и не коротко, но, слава Богу, никто, кажется не видел, как девочка стояла посреди храма, подняв голову к вышнему лику и в какой-то момент закрыла глаза, приподнялась, взлетела над землей и чуть погодя невесомо опустилась на пол, сразу на колени, кажется, продолжая лететь: вот была она не здесь, и была она в тот же миг где-то не здесь, далеко и высоко, и тело ее била мелкая дрожь… А потом она будто очнулась, вздохнула так глубоко, словно не дышала все это время, а может так оно и было, еще раз набрала уже теперь полную грудь воздуха и встала, не то, чтобы легко, но не сразу, видно было, что она чуть не в себе. А если кто и смотрел, то решил, что молилась девица и отдалась молитве без остатка. Знают церковные люди, что так оно бывает, кода истовость молитвы выходит из тебя как падучая. Ничего, образуется, значит, до самой души прикоснулась молитва, до самой глубины.
Кира быстро поднялась и вышла.
Пошла она не домой, хоть до дома было совсем близко, пошла – не побежала, как обычно – до края улицы, что уходила прочь от храма, дальше, к реке и там на берегу было у нее местечко, которое для таких случаев будто и было сделано, потаенное, укромное, и вода рядом и тропинку видишь. Отдышалась, хотя это было трудно, все не отпускало ее это… это… Что это? Как могло это случиться в храме, подле Него, в лучах Его взора? Как это могло быть? Ведь не могла же она перепутать, не могла!
Она ведь очень хорошо знала это чувство, которое узнала в себе ещё, кажется, с той поры, когда не знала слов, чтобы сказать про него, это чувство близости с Ним, чувство, как будто у тебя есть отношения только с Ним, без мамы, без взрослых, без отца Александра и даже без этих стен, будто ты один на один с Ним говоришь, и даже не говоришь – к чему тут слова! – но с Ним! Как же про это сказать, тем более она никогда и ни с кем про это не говорила, потому что чувствовала в глубине, что не надо про это говорить, это и есть любовь, любовь к Нему, к Ему, единому, всемогущему, к ее Господину и Владыке, Вседержителю её. И она знала, что это чувство гораздо сильнее, чем просто радость быть в церкви или, тем более, страха нарушить Его заповеди. Ее всегда влекло к Нему, туда, вверх, она любила подниматься на колокольню, чтобы быть ближе к Нему, и к куполу, и к небу, и ее распирало, раздувало от нежности и верности Ему. Да, это была радость, проникновение радости быть в самое сердце, но… такого ранее никогда не случалось.
Как могло это чувство (да как же его назвать?) превратиться в то, другое, когда живот сладко сводит и даже без рук молнии искрятся в голове и разливается дрожь по всему телу! Может, она стала невестой Его? От такой мысли ужас и жар окатил Киру. Ей никто про это не говорил, и она не спрашивала, но, может, так и есть? Вот это, что с ней случилось и значит, что она избрана служить Ему? Кира откинулась на траву и увидела облако, которое плыло над ней, прямо-прямо над ней. Оно было в форме птицы, какая была писана на двери школы, такая большая, крылатая царь-птица, она плыла и расправляла крылья, собираясь то ли взлететь, то ли вернуться на землю и Кира поняла - это знак ей, не надо бояться, так может быть, раз так случилось, значит так может быть. И ничего такого тут нет. Просто она никому про это не будет говорить, никому-никому, как и про то, что у нее есть свои, только свои отношения с Ним. И пусть. Не скажет маме, потому что, ну, просто потому что не скажет. Мама наверняка даст ей по морде и скажет веско и просто, что грех это и чтобы из головы выбросила.
Да как же это выбросишь. Кира закрыла глаза и почувствовала, но уже не могла точно понять – что она почувствовала, потому что от всего случившегося и в солнечной тени она ослабела и быстро, по-детски уснула.
Ей приснилась Дева Мария, и как ангелы к ней приходят и как свет проник в неё…
Проснулась Кира не зная – долго ли спала, но небо стало серым, и проснулась от холода и первой, нет, второй мыслью было, как это часто бывает, неужто все это было со мной, и это не был сон? И не пришла радость утра от того, что страх и ужас был всего лишь во сне, а вернулась тяжесть неразрешенного вопроса.
- И мамка небось обыскалась, - про себя, возвращаясь будто из небытия сказала она, чтобы услышать свой голос. Как обычно она быстро, ох, стрекоза, поднялась и не пошла, помчалась домой. И дома ее ждала рассерженная материнская рука и несделанные за полдня дела, и она их делала как-то будто она и будто не она. А ещё она дождалась вечера, а потом ночи, потому что днем и вечером мысли не успевали додуматься, они были готовы вот-вот во что-то сложиться, но нужно было с кем-то говорить или подумать, как лучше запрячь Совку с больной ногой, в общем было не до мыслей. Но вот пришла ночь, и, ополоснув и смыв с себя все дневное она забралась на горище – летом она спала там – и осталась один на один с ним и со своими мыслями. Она твердо решила все понять до конца и не уснуть, пока не поймет все до конца. Кира забралась по лестница, когда уже было темно, устала, спать не хотелось, потому что надо было сделать важное. Она скинула рубаху – в этом не было ничего срамного – в жару и одна она так делала. И она вспомнила вдруг, соседку Марию, вдову, молодую, но какую-то состарившеюся от тяжелого вдовства с двумя пацанами от горшка два вершка, вспомнила. Она пришла к ней за ситом – мама послала – и вошла как-то тихо и увидела, что Мария спиной к ней, голая среди дня дрожала…
- Тетя Мария – тихо позвала Кира.
Та вздрогнула, согнув плечи, обернулась, глаза ее были будто не её, рука – между ног и она была нага. Впервые она видела женщину так! Нет, конечно, в бане она видала и маму и других, но это совсем другое. Тут она увидала лицо тети Марии, услышала и увидела ее частое дыхание, как висели налитые груди и дрожали в такт ее руки, видела ее живот и бедра, но, главное, ее глаза – они смотрели и не видели.
- Не говори никому, не говори. Я не могу так. Не говори, – и стон вырвался как крик или крик, как стон! Минуту или две не могла Кира оторвать от нее взгляд, на то, как она села обессиленная на лавку. И сказала тихо.
- Теперь уходи. Уходи.
Кира поняла, что Мария не была невестой Его, что это очень похоже на то, что было с ней, но не то. И никому не объяснить, мама, это такое, но другое, понимаешь?
«А у меня будет свой Бог! Он разрешит мне быть такой, какая я есть для Него! Он разрешит, потому что Он добрый, настоящий, потому что Он понимает меня, мой Бог, и я буду служить Ему как невеста Его. Потому что вот так я буду делать только для Него, думая о Нем, во имя Его»…
Она положила руку между ног, как тогда Мария, почувствовала, как горячая молния от глаз до низа живота вот-вот пронзит её и улыбнулась, увидев сквозь крышу над собой в небе Его глаза, глаза Ее Бога.
  Ты ночью с небес смотри на меня
  Я знаю, в Луне Твой лик…