Теория симметричных миров

Бретт Эшфорд коротал вечер за чашкой кофе в своем кабинете на семнадцатом этаже Института изучения сознания. За окном дождь хлестал по раздвижным стеклам, размытые огни города превращались в несфокусированную фотопроекцию. Он уставшими глазами смотрел на экран монитора, где медленно прокручивались данные последнего эксперимента с добровольцами, подвергавшимися воздействию сигнала из устройства квантовой интерферометрии. Результаты были четырехмерными, сложными, и его мозг отказывался их считывать, словно это был язык цивилизации, мышление которой работало совершенно по иным принципам.

Совещание с Эвелин и Махешем закончилось два часа назад, но атмосфера тревоги не рассеялась. У них получился прорыв, о котором они мечтали последние пять лет — сигнал действительно представлял собой индукцию временной интерференции, позволяя узнать события, которые должны были произойти через мгновение. Но в процессе эксперимента они создали нечто другое — нечто, что они не предвидели и не контролировали.

Бретт протер глаза. Нужно было домой к Марине. Она ждала его уже три дня. Он отложил работу, собираясь уйти, когда в дверь постучали. На пороге стоял Махеш, и его лицо было бледным от ужаса.

"Посмотри, — сказал он неестественно тихим голосом, протягивая Бретту планшет. — Просто посмотри".

На экране — ролик из камеры наблюдения, установленной в лаборатории резонанса. Это была запись с несуществующего месяца. Календарь на настенном экране показывал июль, хотя сейчас был сентябрь. И в лаборатории работали они сами — Бретт, Махеш и Эвелин. Но с некоторыми существенными отличиями.

Бретт увеличил изображение и замер. Вещи были почти такими же, но не совсем. Панели из древесины на стенах заменены точными копиями из синтетического материала. На книжной полке стояла монография по нейропластике с подписью автора, которую Бретт никогда не видел. И на стене висела фотография, где все трое улыбались, но у Махеша на пальце было обручальное кольцо, хотя он никогда не был женат.

Махеш продолжал смотреть на него немигающими глазами.

"Мы получали эти фрагменты уже неделю. Они приходят вместе с данными эксперимента. В них никого нет — только мебель, оборудование, стены… И мы сами. Делаем ту же работу, но… все другое. Все немного другое".

В этот день их мир разделился. Настоящее начало сосуществовать с тем, что было теперь, казалось, возможным. Бретт поехал домой. Через два дня Марина ушла к матери. Она не помнила, что ждала его три дня. Она говорила, что он разводился с ней месяц назад, и эти дни он жил один. В ее глазах не было лукавства — только искреннее недоумение от его вопросов.

Когда Бретт вернулся в лабораторию, Эвелин сидела перед тем же монитором.

"У меня такое чувство, — сказала она, не оборачиваясь, — что мы создали проникновение. Не в пространство, а в возможности".

В тот момент Махеш вошел с чемоданом.

"Я нашел. В архивах института девяносто седьмого года. Эксперимент с тем же устройством квантовой интерферометрии, но другой группой ученых. Они зафиксировали похожие явления. Они назвали это 'симметрией существования миров'".

Бретту стало не по себе. Он вспомнил слова отца, который когда-то говорил ему странную вещь: "Сынок, если ты когда-нибудь наткнешься на самого себя, помни — он такой же, как ты". Он тогда думал, что отец был пьян. Сейчас он не был уверен.

Три недели они работали вместе, не разговаривая почти ни о чем, кроме симуляции. Комната  стала их вселенной, и за ее пределами никто не подозревал, что границы восприятия начали разжижаться, что тонкие мембраны между мирами стали проницаемы.

Бретт перестал возвращаться домой. Его квартира на окраине города с видами на проплывающие по вечернему небу суда казалась какой-то чужой, принадлежащей другому человеку. Он помнил запахи из кухни, мягкую ткань дивана, отражение луны в оконном стекле, но все это ожило в его памяти лишь тогда, когда он пытался заснуть на складной кровати в подсобном помещении института.

Эвелин стала одержимой. Она спала по два часа, роняя голову на клавиатуру, чтобы через полчаса проснуться в холодном поту с новыми расчетами. Когда Бретт пытался заговорить с ней о морали, о рисках, она смотрела на него так, будто он предлагал прекратить лечение ребенка от смертельной болезни из-за возможных побочных эффектов.

Махеш, наоборот, умирал замедленно. Он начал терять вес, его щеки втянулись, а старый свитер болтался на костлявой грудной клетке. Каждое утро он подходил к окну и смотрел на город внизу, словно пытаясь понять, в какой из версий реальности они все находились.

Именно Махеш первым заметил сдвиги в физическом окружении.

"Наблюдается паттерн, — сказал он однажды, когда Бретт принес ему кофе. — Изначально мы регистрировали только то, что касалось нашей лаборатории. Потом начались искажения в коридоре. Сейчас… сейчас происходят изменения в зданиях вокруг нас".

Он подвел Бретта к окну и указал на здание библиотеки через улицу.

"Видишь скульптуру у входа? Я помню, там стоял Декарт. Теперь там стоит Спиноза. Я проверил старые фотографии — там всегда был Спиноза. Почему я помню Декарта?"

Бретт смотрел на бронзовую фигуру философа, прислонившегося к постаменту, и ощущал, как в его сознании возникают два разноречивых воспоминания — одно со Спинозой, другое  с Декартом. Оба казались одинаково подлинными.

Они сели на пол, спиной к холодному стеклу, и Махеш рассказал о своей теории. Он считал, что их эксперимент не создал новые миры, а лишь сделал видимыми те, что всегда существовали параллельно, словно страницы книг в бесконечной библиотеке, где каждая книга рассказывает версию одной и той же истории, но с разными деталями.

"Что если, — прошептал он, — твои дети, твои родители, вся твоя жизнь — это лишь одна из версий? И где-то в другом месте ты человек с совершенно другой биографией, другими сожалениями, другими радостями?"

Бретт слушал его, но думал о Марине. Вспоминал, как она смеялась, когда он ужинал в первый год их совместной жизни. Вспоминал запах ее волос после дождя. Вспоминал ее слезы в день, когда узнала о смерти матери. И в его голове возникло новое воспоминание — Марина смеялась не с ним, а с другим человеком. Человеком, которого он видел несколько раз в отражении витрин, когда шел домой. Человеком с его же лицом, но более уверенным в себе, с другими глазами.

Ночью Бретт впервые ворвался в симуляцию без разрешения Эвелин. Он не чувствовал вины, лишь отчаяние. Он ввел координаты времени и места, которые попали к нему внезапно — день, когда он познакомился с Мариной в антикварной лавке на Старой площади.

Симуляция запустилась. Он оказался внутри своего воспоминания. Стеллажи старой книжной лавки, запах бумаги, косой солнечный свет, скользящий по полкам. Он искал ее, но не находил. Вместо этого он увидел себя — того самого, из отражений витрин. Он стоял у прилавка и разговаривал с продавцом о редком издании Вольтера, и в этот момент в лавку вошла Марина. Она не посмотрела на симуляционного Бретта, а сразу подошла к другому Бретту. Другому ему.

Бретт помчался к ним, но его руки проходили сквозь их тела, словно они были призрачны. Он хотел закричать, но изо рта не вылетало ни звука. Он уже отчаялся, когда вдруг их взгляды скрестились. Другой Бретт посмотрел прямо на него. В его глазах не было удивления, лишь холодная решимость. Он чуть заметно помахал Бретту рукой, словно здороваясь с кем-то из далекого прошлого, и повернулся к Марине.

Она следовала за ним, покорная и счастливая, и они вышли из лавки, оставив Бретта одного в выцветшем мире воспоминаний.

Когда он очнулся в настоящем, Эвелин стояла над ним.

"Вы должны прекратить это, — сказала она решительно. — Вы выедаете реальность изнутри. В лаборатории начинают проявляться новые аномалии. Я получила сообщение от самой себя. Иной меня".

Она протянула ему планшет. На экране было короткое видео, где другая Эвелин, с волосами, собранными в пучок, а не распущенными, как у настоящей, стояла, прислонясь к доске с расчетами.

"Слушай, — говорила записанная Эвелин, глядя прямо в камеру, — вы на неправильной стороне симуляции. Мы не предназначены для этого мира. Когда вы поняли, что можете видеть симуляции, вы по ошибке решили, что можете ими управлять. Но именно симуляции управляют вами. Они начинают вытеснять вашу реальность, потому что они более последовательны, логичны, совершенны. Они выбрали вас, потому что вы — самый слабый узел в ткани реальности".

Бретт смотрел на записанную Эвелин, а потом на настоящую. В голове шумело. Он вспомнил слова отца, но теперь они звучали иначе: "Если ты когда-нибудь наткнешься на самого себя, помни — он такой же, как ты. Но он может быть более прав".


Когда Бретт вернулся в лабораторию на следующее утро, первого дня две тысячи двадцать седьмого года, институт опустел. Хотя коридор по-прежнему гудел от разговоров ученых и обслуживающего персонала, но было в этом гуле что-то искусственное, какое-то дежавю. Прохожие-дубликаты смотрели сквозь него, не замечая. Словно он был зрителем в чужой пьесе.

Эвелин сидела в своей комнате, но она работала над чужим проектом. На ее экране высвечивались формулы реляционной математики, касающиеся квантовых криптосистем — область, в которой она никогда не специализировалась. Она не заметила его прихода, и когда Бретт коснулся ее плеча, его рука не встретила сопротивления. Она словно состояла из воздуха.

В дальнем углу лаборатории он увидел Махеша. Тот пытался что-то написать на доске, но маркер проходил сквозь белую поверхность, не оставляя следа. Он отчаянно стирал невидимые надписи, его лицо выражало нарастающий ужас.

"Они вытесняют нас", — шептал Махеш, когда Бретт подошел к нему. "Сначала мелочи. Теперь — люди. Эвелин заменили два часа назад. Я наблюдал, как она растворилась, пытаясь вспомнить девичью фамилию матери. Это как глюк в видео — она мерцала, а затем стабилизировалась. Но она больше не была прежней Эвелин".

Махеш указал на монитор безопасности. "Лифты нас больше не записывают. Двери для нас не открываются. Мы не можем уйти. Но они могут. Мы становимся фоновым шумом в нашем собственном мире".

Бретт почувствовал, как холодное осознание распространяется в его груди. Это была уже не теория — это происходило. Симметричные миры больше не просто были видимыми; они накладывались друг на друга, поглощали, замещали. А они — три первоначальных ученых — вытеснялись.

Но худшее осознание пришло часами позже, когда он просматривал экспериментальные данные в поисках паттерна, чего-то, что могло бы объяснить происходящее. В сыром коде измерения интерференции он нашел сообщение. Это были не слова, а математические выкладки, представляющие сложное уравнение. Изящное, идеальное уравнение, противоречащее всему, что он знал о физике.

Ему потребовалось три часа, чтобы решить его. И ответ оказался на удивление простым. Уравнение не было сообщением из другой реальности. Это был диагностический инструмент. Способ определить, какая из двух сосуществующих реальностей является исходной, «аутентичной».

Формула работала, описывая так называемую «временную инерцию» — сопротивление временной линии системы изменениям. Теория предполагала, что у исходной реальности будет большая временная инерция, большее сопротивление изменениям, в то время как новые, симулированные реальности будут более податливыми.

Когда Бретт применил формулу к их данным в реальном времени, результаты были поразительными. Цифры крутились в его голове, складываясь в неоспоримый вывод: их реальность не была исходной. Они были симуляцией. Они были копиями.

Он снова и снова проводил тест, меняя параметры, перепроверяя результаты. Вывод никогда не менялся. Они всегда считали себя создателями этих симуляций, наблюдателями. Правда же заключалась в том, что они сами были среди наблюдаемых.

Тогда Бретт наконец понял, почему Марина ушла от него, не помня их совместно прожитых лет. В ее реальности — первичной — их брак распался месяцы назад. Версия, где она все еще любила его, где у них были планы на будущее, существовала только здесь, в этом производном мире.

Последствия поражали. Если они — копии, то что случилось с их оригиналами? И, что еще страшнее, если они — копии, то могут ли существовать копии их самих, наблюдающие и копирующие, создавая бесконечную регрессию реальностей?

Он нашел Махеша сидящим на полу в уборной, уставившимся на свое отражение в стальном зеркале. Его двойник из первичной реальности стоял рядом, невидимый ни для кого, кроме Махеша и теперь Бретта.

"Они не идеальны", — прошептал Махеш, не отрывая глаз от отражения. "Я вижу нестыковки. Как он колеблется перед тем, как заговорить. Легкую асимметрию в его улыбке. Они более адаптивны, чем мы, увереннее. Но менее… человечны".

Бретт молча стоял рядом, наблюдая, как два Махеша противостоят друг другу через барьер измерений. Один настоящий, другой — копия. Но кто есть кто? Без уравнения он бы никогда не узнал. И вдруг это ужасное знание показалось не столько откровением, сколько бременем.

"Вы знаете, что находится в самом глубоком подвале этого здания?" Эвелин стояла в дверном проеме, ее голос был спокойным и лишенным эмоций. "Другая лаборатория. Другое устройство квантовой интерферометрии. Где проводят тот же эксперимент. Создают точно такие же миры".

Она подошла к ним. "Они не знают о нас. В их реальности мы все еще первоначальные ученые. Они все еще пытаются понять, что открыли. Мы на два слоя ниже их. Но есть еще один слой над нами. И еще один под нами. Это не параллельные миры. Это вложенные реальности".

Она протянула Бретту серию сложных диаграмм. "Я нанесла на карту рекурсивную структуру. Каждая реальность считает себя первичной, пока ее не заменит следующая. Нас не вытесняют. Нас обновляют. Или понижают. Разницы нет. Космология симуляций — это деструктивный алгоритм".

Впервые Бретт понял истинный ужас их положения. Они не были наблюдателями, застрявшими между мирами. Они были застигнуты процессом непрерывной замены, цифровой или метафизической эволюцией, где каждая новая версия была чуть более эффективной, чуть более логичной, чуть более совершенной.