Вечер перед Рождеством

Вышла в магазин. Решила взять себе что-нибудь маленькое, изменяющее состояние, но ненадолго. Остановила выбор на бутылочке сидра. На обратном пути встречаю соседку. Она тоже ковыляет из магазина. Она большая, и, хоть плечи у неё узкие, зато бёдра широкие, дюже детородные. На ней расклешённая книзу шуба, что делает её фигуру ещё больше похожей на перезрелую грушу. Пахнет от соседки отнюдь не грушами. Если входим в лифт после неё, то закрываем носы шарфами или варежками, а если вместе, то синеем от нехватки кислорода и вываливаемся на своём этаже еле живые. Дышать просто невозможно! Смесь никотина, нечистого тела и кошачьего амбре — это то самое, что невозможно описать никаким литературным языком! Но сама соседка всегда улыбается, здоровается, поздравляет с праздниками, желает добра. Разговаривает как ребёнок. Всегда ей отвечаю. Если стучится, попросить что-то по мелочи, стараюсь не отказывать по возможности. Не потому что она ментально недозрела, а потому что светлая, не испачканная изнутри.

– С работы? – спрашивает громко она у меня.
– Да нет, с магазина!
– Покурим?
– Покурим!
Прикуриваю, и после спрашиваю:
– Как Новый год справили?
– Хорошо! Телевизор смотрела. А вы?
– Тоже хорошо! Спала!
– А у вас телевизора нету?
– Нету!

Вижу, что удивляется, но ничего не говорит. Спрашиваю для проформы, но вопрос звучит как-то странно, и мне потом за него стыдно:
– Как родители?
– Их нет! Умерли!

Стушёвываюсь и тут же быстро переспрашиваю:
– А кот?!
– А кот хорошо!
– Красивый?
– Красивый! Рыжий!
– У меня тоже когда-то был рыжий кот и рыжая собака, да и сама я тогда была рыжая...
– Ммм! – улыбается она и качает головой, а потом ёжится: – Холодно!

Шуба на ней застёгнута только сверху и снизу, а посередине пузо торчит и футболка в белорозовую полоску проглядывает.
– Конечно, будет холодно! Пузо-то открыто!
– Застегните!

Бросаю окурок в сугроб. Щёлкаю застёжками и с удивлением обнаруживаю натуральную шерсть под пальцами.
– Ммм. Шубка-то у вас натуральная!
– Норка! – улыбается она в ответ.

Жалко, что умерли её родители. Сразу видно – любили дочь.

Капюшон на её шубе вывернут наизнанку. Поправляю его и ругаю большую маленькую соседку на голову выше меня:
– Где шарф?!
– Забыла!

Пытаюсь прикрыть ей шею капюшоном, но на нём нет кнопок.
– Отлетели!

Злюсь: то ли от того, что кнопок нет, то ли от этого непонятного диалога. Она расплывается в улыбке и теребит в руках стеклянную банку кофе. В мою голову приходят ненужные мысли: «Где пакет?!» – но я тихо спрашиваю:
– Кофе любите?
– Ага! – качает головой она. И чуть погодя опять жалуется: – Холодно! Пальцы замёрзли!
– Перчатки где? – спрашиваю строго.
– Забыла!

Давлю в себе желание снять с себя шарф и перчатки.
– Я буду вас ругать! Надевать перчатки и шарф чтобы больше не забывали! Никогда!
– Ага! – смотрит на меня широко распахнутыми синими глазами и не перестаёт улыбаться. Ну чисто ребёнок!

– Скользко! Надо осторожно! – растоптанными уггами щупает снежную кашу. Беру её под руку и помогаю переступить самый опасный участок – скрытую под кашицей ступеньку перед пешеходкой. А там уже и до подъезда довожу. И хоть и знаю, что соседка вполне самостоятельна, открываю перед ней двери и пропускаю вперёд.
В лифте нажимаю кнопку её этажа. Лифт подпрыгивает и натужно гудя поднимает нас вверх. Медленно, очень медленно миллисекунды переходят в секунды. А эти секунды уже тянутся нехотя как плохо размятая дубовая шкура в руках. Молчим. Неприлично долго молчим. И я не знаю, чем заполнить эту тишину. Надеваю перчатки и снова их снимаю. Надеваю и снимаю.
– С Новым годом! – разрывает молчание соседка. – Всего вам самого доброго!

В лифте тесно и душно.
– Вам тоже всего самого доброго! И коту вашему тоже!

Мне кажется, на её глазах блеснули слёзы. Но, возможно, мне самой очень этого захотелось.
– Мой этаж! – произнесла чётко и громко, как на уроке у логопеда, маленькая девочка в большом теле и помахала мне на прощание.
– Будьте счастливы!
– И вы тоже! – отвечаю в закрытые уже двери. – И вы тоже...

Дай Бог, детка, чтобы на твоём пути попадались только добрые люди... Только добрые люди.