Над городом и миром-4

ГЛАВА 4
«Lex scripta in corde»
«Закон, написанный в сердце»
(Иеремии 31:33)

Шафрановый кетон. Уже третий раз он надевал его на Песах. Глубокий желтый — покройте спелую, переспелую грушу тончайшим, полупрозрачным слоем золота, и вы получите цвет шафрана.

Савл почему-то гордился именно этим кетоном. Может быть, потому что надевал его лишь раз в год, или потому что цвет напоминал статую в языческом храме... Или это была гордость мужественности подростка — той, что трепещет в груди, как пламя на ветру?

Ясное утро 14 нисана. Новенькие сандалии слегка поскрипывали при ходьбе и терли ноги. Но это не имело значения. Савл шел в синагогу с отцом.

В городе Тарс она была почти в конце улицы, называемой «Прямая». До римлян здесь была пыль. Теперь же Савл чувствовал под ногами базальт, что тверже гранита. Темно-серый, почти черный, как предания старины. Массивные плиты прилегали друг к другу также плотно как гигантские плиты Храма, которые он запомнил из детства. Только те казались белоснежными, словно сам Иегова их собрал во Свое величие.
Синагога — обыкновенное здание, непримечательное, переустроенное лет сорок или пятьдесят тому назад из жилого дома: прямоугольное, с высокими старыми двустворчатыми дверями из ливанского кедра, с незамысловатой, но искусной геометрической резьбой, напоминающей Храм.

Аромат дерева, как ревность по закону, в дали от вечного, вечно манящего к себе, Иерусалима заставлял предвкушать единение с непостижимо-божественным откровением Торы.

Вошел с отцом и сестрами. Сара взвизгнула, увидев подружку на лавочках вдоль стен. Отец посмотрел сверху вниз, укоризненно, строго. Сестра опустила голову. Савл не опустил.

Взгляд его заточился, замер, и дыхание замерло, и хотелось припасть к ее ногам, обнять и не отпускать больше никогда. Уткнутся, как в хитон матери, когда обидели или дразнили, и дышать запахом своего, родного, утешительного...

В дальнем углу сидела Юдифь с матерью и братьями — на тех же, казалось вечных, лавах, потемневших, жестких, отполированных сотнями тысяч кетонов и хитонов, где семьи собирались вместе, без перегородок, как прежде, в общем зале собрания.
Ее отец уже стоял на возвышении для чтения, благоговейно разворачивая свиток Торы.

Свет из высоких окон лился на девочку пыльным, прозрачным, загадочным теплом. На отца – строго, требовательно, выжидательно.

Пылинки кружились в странном танце, согретые лучами светила, то возносясь, то падая, словно они играли в «Медную муху» .

«Она не отпустит меня до скончания моих дней!» — подумал Савл.

И он был прав...

Отец помрачнел, увидив Шимона на возвышении. Брови сомкнулись, взгляд вспыхнул менорой.

Шимон — отец Юдифь был тоже фарисеем. Но, Бог свидетель! Мир еще не знал столь предательски преданного безбожному учению ессеев фарисея — этой гнусной кучки отщепенцев!

И он будет сегодня, в Песах, касаться Торы?!

А Шимон, поправив талит, словно пропел:

— И призвал Моисей всех старейшин сынов Израиля и сказал им: Возьмите себе овцу по семействам вашим и заколите пасхального агнца.

И возьмите пучок иссопа, и обмакните в кровь, которая в сосуде, и помажьте перекладину и оба косяка кровью, которая в сосуде.

И вы да не выйдете каждый из дверей дома своего до утра.

И пройдет Господь, поражая Египет, и увидит кровь на перекладине и на обоих косяках, и пройдет Господь мимо двери, и не допустит губителя войти в дома ваши, чтобы поразить.

И соблюдайте это как закон для себя и сынов своих навеки...

Савл внимал. Он видел, Бог свидетель! Видел, как острее ножа вонзается между ребер ягненка. Слышал беспомощное блеянье твари, которая только начинала жить, и... кровь! Густую, бархатную, волшебную, что стекала по потрескавшимся косякам убогих лачуг в Египте — в доме неволи, которого он не знал, но который ощущал в себе, в дыхании, в хлебе преломленном.

«И пройдет Господь, поражая Египет, и увидит кровь на перекладине и на обоих косяках, и пройдет Господь мимо двери, и не допустит губителя войти в дома ваши».
Сколько Савл себя помнил, отец читал это Слово каждый Песах. Читал с едва сдерживаемым трепетом, словно сейчас прослезится, выговаривая каждое слово, выстраивая акценты. Савлу казалось, что отец не читает Тору, а рассказывает суровую правду из собственного прошлого. Так дрожал его голос. Иногда он останавливался и сглатывал — то ли слюну, то ли слезы, то ли боль народа, робкого и сильного одновременно. Народа, близкого и далекого мальчику Савлу.

«Почему?» Он никогда не спрашивал отца. Но запомнил лишь: «Соблюдайте это как закон для себя и сынов своих навеки».


Павел вскочил. Оглянулся. Tullianum — подвал Мамертинской тюрьмы, круглый, как колесо судьбы, что катится по римским булыжникам, не ведая милосердия. Каменные стены, истертые веками, сочились влагой. Отверстие в потолке — узкий глазок, через который спускали узников. Жертв Левиафана. Тусклый свет, смешивался с тенями, медленно полз по земляному полу.

Он с усилием поднял руку. Вытер пот со лба. Тяжелые ржавые кандалы, приковавшие его к стенам, впились в суставы, резали кожу. Раны кровоточили. Потянулся к чашке с водой. Отпил.

Солнечный свет струился мягко, зыбко. Снаружи шумел Рим Нерона — крики торговцев, топот легионеров. Внутри — тишина. Лишь капля воды упала с потолка. Глухо, тихо, как напоминание о крещении.

Павел улыбнулся в полумраке. Здесь, в этой каменной утробе извечного зла, он был свободнее, чем когда-либо. Дух его уже парил над городом и миром. Ожидая меча, что разрубит цепи телесные и вознесет к Тому, Кто есть Альфа и Омега.
Загоралось утро перед казнью.


Девочка исчезла, как пыль с переулков Тарса. Исчезла навсегда. Больше он ее никогда не видел. Лишь раз, в Антиохии, перед тем как сразиться с тем, кому Бог передал ключи от ада и рая, Савл взглянул на хрупкий стан и волосы цвета смолы, выбившиеся из-под покрова; на щиколотки, словно воздыхающие о прикосновении; на свою Юдифь... Несла на плече кувшин с водой... Или вином? Или это была не она? Провёл взглядом, поколебавшись, развернулся и всё же пошёл в обратную сторону от уходящей, уже в полной мере осознавая, куда, почему и зачем идет.

Догонять прошлое нет смысла. Хотя иногда очень хочется. Прошлое притягивает, как черная дыра. Но чем глубже ты погружаешься в неё, тем разрушительнее становятся силы притяжения, тем стремительнее ты теряешь связь с реальностью, тем дальше ты от горизонта событий.

Уже Павел, а не Савл, тогда в Антиохии, на пути в Иконий, Листру, где будет побиваем камнями и чудом выживет, шёл без оглядки. Сады, водопады, узкие пыльные улочки, куски кожи, растянутые на колышках под палящим солнцем, вонь птичьего помёта — все возвращало его в те времена, когда только Яхве был Бог и нога язычника не могла переступить порог дома благочестивого иудея. Все это вдруг оказалось за горизонтом событий, ход которых, пусть и не осознанно, уже выбрал Апостол Воскресшего. Ирония судьбы: именно здесь, в Антиохии, где впервые таких, как он, станут называть христианами, последняя нить из тех тысяч, что связывали его с прошлым с того дня, когда он услышал по дороге в Дамаск «За что гонишь Меня, Савл?», оборвалась. Оборвалась благодаря той, в которой он увидел Юдифь.


Ученики отвели Павла и Варнаву в дом Варнавы — зажиточного местного домовладельца. Слуги омыли им ноги перед входом в перистиль — внутренний двор, в центре которого был обустроен фонтан, а ряд колоннад по периметру создавал тень и уют, которого так не хватало сейчас путникам. Все здесь располагало к разговорам.
Отдохнув под едва шуршащими кронами кипарисов, они перешли в триклиний — парадную столовую, где буквой «П» были размещены клине для возлежания. Стол был богат и изыскан: лемех в изобилии, оливки и оливковое масло, адашим, приправленный луком и специями, вареный нут, бобы, лук-порей, чеснок, огурцы и тыква... Ничего молочного! На десерт — финики, виноград, финикийский мед.

Говорили долго. О пророках, Мессии, Законе.

Хозяин похвастался своей библиотекой: копии Торы и Пророков.

За занавеской лежали свитки. Павел осторожно, словно боялся, что прикосновение уничтожит Слово, развернул первый попавшийся. Читал.

Варнава беззвучно вышел.

День клонился к закату. Начиналась суббота.

— Даром ли вывел народ свой из неволи египетской Бог? — возгласил в синагоге Павел. — Нет! Ибо только человек даром тратит свои силы, и время, и жизнь свою. Бог же знает все: и прошлое, и настоящее, и будущее времен, созданных Им.
Волею Его был покорен Ханаан; волею Всемогущего Давид победил Голиафа; волею Своей Бог Авраама, Исаака, Иакова дал нам Миссию!

Иисус, которого я вам проповедую, и есть потомок царя Давида. Смертью Своей на кресте Он победил смерть. Умер, но волею Отца Его воскрес.

Он сделал паузу. Оглядел присутствующих. И вдруг, в духе, возгласил:

— Царя ждете?! Нет! Приходит Тот, Кто в пурпуре крови Своей, за вас проливаемой, дарует жертвою на кресте жизнь вам вечную...

Покайтесь же, и узрите Царство Небесное!

Сердца застыли. Глаза наполнились слезами. Тишина была столь пронзительной, что было слышно, как свет проникает в души от рождения умерших и... воскресших сейчас.

Бог, предающий Себя на заклание, как послушный, не ведающий будущего ягненок — Царь Израиля?!

— Склонитесь же! Склонитесь перед Тем, кто отдал Свою вечность ради того, чтобы вечными были вы.

Антиохия горела, как Рим. Сам Нерон не зажег бы столько огня, сколько зажег его сегодня Павел. Был ли он удовлетворен?

Удовлетворение — враг любого стремления.

Нельзя быть удовлетворенным.

Нельзя почувствовать пресыщенность и спокойствие духа.

Выходя из синагоги победителем, Павел скорее предчувствовал, чем знал, что это только начало.

Начало нового мира?

Он творил новое.

И не важно, мир ли изменится или только несколько человек.

«Сею зерно. Я сею зерно в неблагодатную почву. Что-то взрастет, что-то погибнет, что-то поглотят плевелы... Сокроют истины...»

— Мой Бог! Дай мне сил нести и не упасть под тяжестью креста, как Ты! Не оставь меня!..

Вера, надежда или любовь движут нами?

Что было больше в изгнанных из Эдема: веры, надежды или любви?

«Посему оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут двое одна плоть». Значит, любовь? Значит, любовь!

«Нет больше той любви, как если кто отдаст свою жизнь за друзей».

Павел склонился над свитком.

В тиши библиотеки Варнавы легкий вечерний холодок пронесся сквозь стены. Луна, круглая, белесая, осветила пергамент.

— Ты хочешь войны или мира? — прошептал он.

Тишина ночи не ответила.

Лишь серебро луча легло на край постели. Словно печать молчания, клятва, закон.
Вспомнил: неделя пути по морю, еще два дня пешком.

Иерусалим! Он открылся не сразу. Со стороны Гефсиманского сада казался странным, новым, ветхозаветным.

Рука отца лежала на его плече:

— Наш дом, — выдохнул отец.

— А Гамалиил действительно примет меня? — спросил Савл.

Отец возложил длань на голову и как-то даже торжественно произнес:

— Да, сын мой, ты уже готов слышать Слово.

И действительно, Савл был готов.

Внимать слову раббана было сладко.

Казалось, ветхий Гиллелей говорил устами внука своего — Гамалиила, как говорили пророки до него, полтысячи лет тому назад, пока не замолкли. Циновки вдоль стены, на возвышении учитель:

— Ревните Слово, данное вам для чистоты веры вашей! Соблюдайте каждую букву, но помните, дети мои, Бог — не палач, а судия. Он не слеп. И слепоты от вас не желает, ибо сказано: «Милости хочу, а не жертвы, и Боговедения более, нежели всесожжений».