Азбука жизни глава 9 часть 405 уроки шумеров, или

ГЛАВА 8.410. УРОКИ ШУМЕРОВ, ИЛИ КАК СЛОМАТЬСЯ, НЕ ПЕРЕСТАВАЯ СВЕТИТЬ

Они сидели на открытой террасе виллы в Лиссабоне, когда вечернее небо из золотого становилось индиговым. Ричард, муж Дианы, только что вернулся из Вавилонского зала Британского музея и был полон тихого, почти благоговейного возбуждения.

«Представьте, — начал он, не дотрагиваясь до вина, — народ, который появился в междуречье Тигра и Евфрата, будто ниоткуда. Не пещеры, не долгая эволюция племён — а сразу: города, храмы, законы, бюрократия, школы. Как будто кто-то их туда посадил, как сад. Или… они сами себя изобрели заново».

Николай отложил книгу, Ксения Евгеньевна приподняла бровь, а Виктория, поджав ноги в кресле, уставилась на огонёк вдалеке — знак, что её мысль ухватилась за этот образ.

«Их главное изобретение, — продолжал Ричард, — было не колесо, не ирригация. Это были побочные продукты. Главным была система. Способ упаковывать мир в знаки. Клинопись. Они взяли сырую глину, грубый тростник-стиль — и стали продавливать треугольники. Один клин — это «ячмень». Несколько — «рабочий получил ячмень». Ещё ряд — «на три дня». Всё. Родилась бухгалтерия, история, литература, любовная лирика и жалобы на плохое пиво. Мир стал учтённым. И тем самым — управляемым».

«Управляемым кем?» — спросила Надежда, жена Франсуа, юриста до кончиков пальцев.

«Жрецами-бюрократами, — ответил Франсуа вместо Ричарда. — Теми, кто владел знаками. Кто мог записать долг, приказ, закон. Власть перестала быть силой кулака. Она стала силой таблички. Тот, кто контролировал архив, контролировал реальность. Первая в мире технократия».

Эдик, молча слушавший у рояля, тихо взял один аккорд — низкий, гулкий, как отзвук чего-то древнего.

«А их боги? — спросила Виктория, не отрывая взгляда от темнеющего океана. — Они же были удивительно… человечными. Сварливыми, ревнивыми, ленивыми. Как карикатура на самих шумеров».

«Они не обожествляли природу, — тихо сказала Ксения Евгеньевна. — Они обожествляли функции. Бог ветра. Богиня плодородия. Бог-писарь. Они разобрали мироздание, как сложный механизм, и назначили ответственного за каждый узел. Это был инженерный подход к священному».

«И они боялись, — вдруг сказал Николай. Все повернулись к нему. — Боялись больше всего на свете одной вещи. Не смерти. Забвения. Им нужно было, чтобы их имена, их дела, их счета переписывались из таблички в табличку вечно. Вечность для них — это не жизнь на небесах. Это — непрерывность архивной записи».

В воздухе повисла тишина, пронизанная гулом цикад.

«А потом они исчезли, — произнесла Диана. — Не бесследно. Ассимилировались, растворились. Их язык забыли. Но их система — клинопись, шестидесятеричный счёт, идея закона, города, школы — осталась. Как скелет, на который нарастили плоть другие народы».

«Они не исчезли, — поправил Ричард. — Они перешли в форму. Стали операционной системой для всей последующей цивилизации. Как та самая первая глиняная табличка, на которой учли ячмень. Мы до сих пор живём в их матрице. Пишем (кодируем информацию), считаем (управляем ресурсами), судимся (следуем прописанным нормам), строим иерархии. Мы — поздние шумеры с атомными реакторами и интернетом».

Виктория наконец обернулась к комнате. В её глазах горел тот самый холодный, ясный огонь, который появлялся, когда мысль достигала дна.

«Они дали нам всё, кроме одного, — сказала она. — Иммунитета к собственной системе. Они создали бюрократию, которая их и похоронила. Изобрели учёт, который стал важнее реального урожая. Они так поверили в мощь записанного слова, что разучились слышать шёпот реки, предупреждавший о засолении почв. Они сломались не от нашествия варваров. Они сломались от внутренней сложности, от победы архива над жизнью, формы над содержанием».

Она встала и подошла к перилам, спиной к свету гостиной.

«Мы сейчас повторяем их путь. Наша клинопись — это цифровой код. Наши храмы-зиккураты — небоскрёбы банков. Наши жрецы-писцы — алготрейдеры и системные администраторы. И мы так же свято верим, что если что-то учтено в облачном хранилище, значит, оно существует и будет существовать вечно. Мы боимся того же — не смерти, а стирания из гигантской Базы Данных бытия».

«И что, выхода нет?» — спросил Франсуа с лёгкой усмешкой, но в глазах его была тревога.

«Выход есть всегда, — сказала Виктория, оборачиваясь. Её профиль вырисовывался на фоне ночи. — Они были гениями системы, но забыли про душу. Про ту самую «ме-иль» — божественную силу, которая делает ячмень — ячменём, а поэму — поэмой. Не просто функцией, а сущностью. Нам нужно не отвергать их наследие. Нам нужно дополнить его. Вернуть в нашу совершенную систему ту самую «ме-иль». Красоту. Сострадание. Музыку, которую нельзя свести к нотам. Любовь, которую нельзя внести в реестр».

Эдик снова коснулся клавиш. На этот раз это была не отдельная нота, а тихая, текучая арпеджио — что-то бесконечно живое и неуловимое.

«Шумеры научили нас строить, — подытожил Николай, глядя на жену. — А наша задача — научиться в этом построенном мире не сломаться. Для этого нужны не новые таблички. Нужно то, чего у них, кажется, и вправду было мало. Нужна поэзия. Нужна Виктория с её «Исповедью». Нужен Эдик с его музыкой, рождающейся прямо сейчас. Нужна мысль, которая важнее отчёта о её мысли».

Они сидели ещё долго, в тишине, нарушаемой только шепотом океана и рождающейся мелодией. А далеко внизу, в Лиссабоне, горели огни — современного, сложного, красивого и хрупкого мира, который всё ещё нёс в себе древний, как глина, код шумеров. И который всё ещё искал, как вписать в этот код свою бессмертную, человеческую душу.

P.S. Цивилизация шумеров — это не археология. Это наше отражение в потрескавшемся зеркале глиняной таблички. Они напоминают: можно изобрести всё на свете, но если при этом забыть, зачем ты это изобретаешь, — твои великие творения станут твоей изощрённой могилой. Свет исходит не от системы. Он исходит от тех, кто, живя внутри неё, осмеливается быть чем-то большим, чем её учётная единица.