Красные и Белые. Мир, Дружба, Жвачка

Красные и Белые. Мир, Дружба, Жвачка.

В новом, сияющем огнями жилом комплексе «Гармония-Парк» было всё для счастливой жизни: кофейня с безглютеновыми маффинами, барбершоп с озонированием бороды и два алкомаркета, стоявших друг напротив друга, как два непримиримых исторических лагеря.

Слева располагался магазин «Красный». Его владелец, пожилой и суровый Семён Захарович, бывший прапорщик, свято верил в идею всеобщего равенства перед лицом сорокаградусной. На его вывеске алели серп и молот, а внутри царил аскетизм: ровные ряды одинаковых бутылок водки «Народная», батареи дешёвого пива и портвейн «Три топора» для самых идейных. Захарович называл покупателей «товарищами», а на робкий вопрос «А у вас есть чилийское сухое?» отвечал стальным взглядом и фразой: «Буржуазными изысками не торгуем».

Справа, в лучах холодной неоновой подсветки, находился магазин «Белый». Его хозяин, Иннокентий Павлович Голицын, потомок эмигрантов, вернувшийся на историческую родину делать бизнес, был полной противоположностью Захаровича. В его магазине играл тихий джаз, пахло пробкой и снобизмом. На полках, подсвеченных индивидуально, стояли французские вина с непроизносимыми названиями, односолодовый виски и крафтовое пиво с ароматом «утренней росы на альпийском лугу». Иннокентий Павлович носил кашне, обращался к клиентам «сударь» и «сударыня», а на просьбу продать «что-нибудь по-простому, до получки» брезгливо морщил нос и указывал перстом через дорогу.

Между ними шла тихая, позиционная война.

Когда «Красный» вывешивал плакат «Скидка 15% на весь пролетарский ассортимент!», «Белый» на следующий же день отвечал бархатной табличкой «Дегустация винтажного шабли 1998 года. Вход строго по приглашениям».

Когда Захарович включал на полную громкость «Интернационал», Голицын выставлял в витрину патефон, и над площадью начинал литься ностальгический хруст французской булки в исполнении Вертинского.

Жители «Гармонии-Парка» разделились. Простые работяги, ипотечники и студенты маршировали к Захаровичу. Креативный класс, фрилансеры и дамы с собачками дефилировали к Голицыну. Они не пересекались, существуя в параллельных вселенных потребления. Красные и Белые. У каждого своя правда, своя закуска и свой градус.

И так могло продолжаться вечно, но однажды между ними, на нейтральной территории, началось строительство. За одну ночь вырос сияющий стеклянный павильон. А утром на нём зажглась вывеска, не красная и не белая, а ядовито-розовая, как жвачка «Love is…». Надпись гласила: «Алко-Позитив 24/7».

Из дверей полилась безликая поп-музыка, а у входа заплясала надувная фигура в виде бутылки шампанского.

Мир рухнул.

«Алко-Позитив» был апофеозом глобализации. Там было всё. И дешёвая водка, и дорогое вино. И пиво, и сидр. И чипсы, и кальмары, и шоколадки, и презервативы, и батарейки, и, конечно, жвачка. Он был ни за красных, ни за белых. Он был за всех сразу. Он был за прибыль.

Клиентура смешалась. Пролетарии, смущаясь, заходили за элитным коньяком по акции «2+1». Буржуазия, пряча глаза, покупала дешёвую водку, «чтобы сантехнику протереть». Трафик к старым магазинам иссяк.

Однажды вечером Семён Захарович стоял на пороге своего опустевшего «Красного» и с тоской смотрел на неоновую гидру напротив. Внезапно рядом с ним возник Иннокентий Павлович, кутаясь в своё кашне. Он тоже смотрел на «Алко-Позитив».

Пошлость, — процедил Голицын.
— Потребительство, — кивнул Захарович.
— Никакой культуры пития. Никакой идеи.
— Одна сплошная коммерция. Без души.

Они помолчали. Впервые за всё время они не чувствовали ненависти друг к другу. Они чувствовали общее горе — горе специалистов, ремесленников, которых вытесняет с рынка безликий конвейер.

А ведь у вас, сударь, неплохой был портвейн, — неожиданно сказал Голицын. — Настоящий, как в юности.
— А у тебя, Иннокентий, говорят, коньяк армянский хороший был, — проворчал в ответ Захарович. — Товарищ один хвалил.

Они посмотрели друг на друга. В глазах старого прапорщика и потомка дворян блеснуло что-то общее. Искра понимания.

Слушай, — Захарович решился первым. — Идея есть. А что если… объединить усилия?
Голицын вскинул бровь.
— Вы предлагаете мне союз, Семён Захарович? Антанту?
— Предлагаю временно заключить мир. И дружбу. Против общего врага. У тебя — элитка. У меня — народный продукт. Сделаем общую доставку. Общую дисконтную карту «Красная Гвардия»! Или «Белый Октябрь»!

Голицын на секунду представил этот оксюморон и впервые за долгое время улыбнулся.
— А что, в этом что-то есть… Эклектика. Постмодернизм.

Вечером того же дня жители «Гармонии-Парка» могли наблюдать удивительную картину. В подсобке «Красного» магазина, за столом, накрытым газетой, сидели двое. Суровый Семён Захарович и элегантный Иннокентий Павлович. Перед ними стояла бутылка дорогого французского коньяка и тарелка с нарезанным салом и солёными огурцами.

Они пили за мир. За дружбу. И за свой новый, отчаянный бизнес-план.

А за окном сиял и гремел музыкой «Алко-Позитив», где молодой парень, только что купивший бутылку шампанского и пачку пельменей, машинально бросил в корзинку жвачку. Просто потому, что она была у кассы.