Глава 21 День второй Нападение

Проснулись поздно, утренняя прохлада ушла. Соломенный тюфяк в углу был пуст и даже не измят.
Плеснули водой в лицо и вышли. Внизу было тихо и безлюдно. В углу, склонившись над миской бобовой похлёбки, сидел невысокий мужичок. У стойки переговаривались двое.
Перекусили наспех лепёшками с тушёными бобами. На вопрос об Антонии трактирщик лишь ухмыльнулся и кивнул в сторону заднего двора, где стояла конюшня.
Друзья обменялись взглядами и отправились на поиски толстяка, который вчера ещё казался безобидной говорящей бочкой.
Антония нашли в конюшне, за стогом сена: оттуда торчали две пары ног и доносился здоровый, обстоятельный храп. Никита подошёл ближе и пнул ногу покрупнее.
— Эй, герой, подъём.
За сеном заворочались, и над стогом показалась лохматая голова. В волосы намертво вцепилась солома. Никита дёрнул за ногу — Антоний вывалился наружу, щурясь от света.
— Совсем страх потерял? — Никита оглядел его с головы до ног.
Антоний невнятно забормотал и нырнул обратно. Через минуту появился в тунике, выдергивая из волос пучки соломы. Следом выползла девка, прижимая к груди смятую одежду.
— Конечно, — фыркнул Никита. — Легко идти было, раз силы нашёл на эту… — он махнул рукой.
— Сам ты… — начала девка, но, встретив взгляд Никиты, осеклась и, не оглядываясь, выскользнула за ворота.
— Тит! Переложи в его мешок часть своих вещей, чтобы жизнь мёдом не казалась.
— Я мигом, — Титус умчался, не скрывая довольной улыбки.
Антоний тяжело вздохнул, почесал затылок и буркнул:
— Утро совсем недоброе.
Никита дождался, пока тот приведёт себя в порядок.
— По пьяни язык не распустил?
— Чего? — Антоний не сразу понял.
— Ничего лишнего не выболтал? Думаю, нас ищут. — И, помолчав, добавил:
— И вообще, потерпи до Барцены. Надеюсь, там есть приличный бордель.
Они скрылись в таверне. Девчонка выдохнула, поправила одежду, дождалась, пока троица вышла и пропала за поворотом дороги. Отлепилась от стены и юркнула внутрь. Окинула зал взглядом, метнулась к дальнему углу и, склонившись, зашептала что-то на ухо мужчине.
Тот поднял на неё единственный глаз; вторая глазница была пуста. Отмахнулся коротким, резким жестом. Девчонка исчезла так же быстро, как и появилась.
— Эй, Гай! — прохрипел он. — Есть работёнка.
Мужичок у стойки обернулся. Улыбка потянула шрам на щеке, перекосив лицо.

Дорога тянулась без перемен, шаг за шагом, поворот за поворотом, и от этого клонило в сон. К концу дня Антоний пыхтел под изрядно потяжелевшим мешком. Титус, похоже, не поскупился, перекладывая часть груза. Даже Титус больше не порывался уйти вперёд, шёл позади Никиты, глядя под ноги.
Стемнело быстро, и уже Никита еле передвигал ноги. На пути не попалось ничего, хоть отдалённо похожего на придорожную таверну или сарай.
— Сойдём с дороги, — махнул он в сторону редких деревьев слева. — Дорогу не потеряем, и нас не видно.
Они сбросили вещи на землю.
— Костёр бы, — протянул Никита, понимая, что у него нет ни спичек, ни зажигалки.
— И как собираешься разжечь? — спросил Титус.
Антоний отодвинул обоих, расчистил небольшую площадку, сложил кучкой мелкие веточки, присыпал сухой хвоей. Достал из мешка огниво и трут. Через минуту в темноте дрогнул огонёк.
— Эх вы, путешественники, — только и сказал он, убирая огниво.
Они сидели у костра. Над головой тёмное небо, лишь пара тусклых звёзд вдалеке. Свет костра дрожал на лицах. Титус снял с шеи кожаный мешочек, достал медальон на серебряной цепочке. Вглядывался, напрягая память. Но ничего не вспоминалось.
— Кто это? — спросил Антоний, заглядывая через плечо.
Титус вздрогнул, сжал медальон в кулаке, но потом протянул Антонию. Тот принял в ладони маленький портрет. Из-под стекла смотрела женщина с лицом, которое уже никогда не улыбнётся.
— Мама, — Титус протянул руку, чтобы забрать. — Умерла при родах. А я выжил.
— Совсем не похож, — заметил Антоний, возвращая медальон.
— И на отца тоже.
Титус спрятал медальон и повесил мешочек обратно на шею.
— Говорят, в прадеда. Такой же белобрысый… и наглый, — Титус усмехнулся. — В его честь и назвали.
Он долго смотрел на огонь, подбрасывая новые ветки. Пламя мгновенно проглатывало хворост, разгораясь сильнее, пока Никита не схватил за руку.
— Хватит. Слишком ярко. Привлечём внимание.
Титус отдёрнул руку, будто обжёгся.
— Тит, тебе терять нечего, а выиграть можешь, — сказал Никита.
Антоний наклонился, похлопал Титуса по плечу.
— Если по дороге не сдохнешь.
— Спасибо, — улыбка вернулась на лицо Титуса. — Утешил.
Никита сел рядом, ворошил потухающие угли толстой веткой, подбросил пару сухих сучьев.
— Пойду отолью, — поднялся Антоний и скрылся в тени за кругом света.
Никита проводил его взглядом, пока тот не исчез. Вдалеке вскрикнула ночная птица. Потом громкий треск сухой ветки совсем рядом. Никита вздрогнул, поднялся и, озираясь, сделал пару шагов в сторону ближайшего дерева. Слева появилась тень. Справа тоже.
Пока шрамолицый возился с Никитой, одноглазый повалил Титуса на землю. Затылок ударился о полено у костра, мир мигнул и погас. Очнулся — чужая рука тянулась к кожаному мешочку на шее. Титус рванулся, попытался отбить руку. В ответ тихий, почти ласковый смех.
— Тихо, щенок, — прошипело над ухом, и пальцы сжали горло так, что в глазах потемнело.
Титус обмяк, уронил руки. В этот миг одноглазый отвлёкся: второй прижал Никиту к стволу и приставил нож к горлу.
— Эй! Чернявого живым! — рявкнул одноглазый.
Этого хватило. Титус глотнул воздуха, выхватил из костра тлеющую головёшку и, не чувствуя, как плавится кожа, всадил её прямо в единственный зрячий глаз. Бандит взвыл, отпустил горло и схватился за лицо. Второй на миг обернулся. Тяжёлое дыхание и запах пота мутили сознание, но Никита успел: вывернулся, выбил нож и почувствовал короткую вспышку радости — нож отлетел в траву.
Но радость оборвалась мгновенно: грузное тело налетело сзади, сбило с ног и вмяло лицом в холодную землю. Антоний, до того застывший столбом, вдруг очнулся. Шагнул вперёд и прохрипел:
— Сука…
Подхватил тяжёлый булыжник и со всего маху опустил на затылок нападавшему. Хруст. Тело дёрнулось раз, другой, и обмякло. Никита выбрался из-под туши, подбежал к Титусу.
— Жив?
— Вроде, — прохрипел тот, хватая ртом воздух.
Антоний стоял над телом, не в силах отвести взгляд.
— Надо валить, — Никита сгребал вещи. — Этот скоро очнётся.
— Нет, — сказал Антоний.
— Что «нет»?
— Не очнётся.
Он присел на корточки рядом с трупом. Смотрел в мёртвые глаза, покачивался из стороны в сторону, повторяя одно и то же:
— Я не хотел… не хотел.
— Всё равно уходим. Сейчас! — Никита рванул Титуса за локоть. — Собирайся. Слепой дорогу не найдёт, зато орёт, за милю слышно.
И правда: ослеплённый бандит выл, будто его резали на бойне.
— Антоний, шевелись!
Но Антоний всё так же сидел, повторяя:
— Не хотел… не хотел…
— Антоний!
Тот поднял голову, не понимая, что от него нужно. Никита рванул его на ноги, сунул в руки сумку.
— Собирайся! Живо! Потом рыдать будешь!
Они побросали в мешки то, что успели нащупать в темноте, и бросились прочь.
Сколько прошло, никто толком не понял. Они бежали, падали, вставали, снова бежали. Ветки рвали лицо и руки, цеплялись за одежду, будто не хотели отпускать. Наконец остановились, хватая воздух ртом. Никита прислонился к дереву, Антоний опустился на колени. Титус схватился за шею — пусто. Голос сорвался на визг:
— Мешочек. Мама… — и кинулся назад, спотыкаясь о корни.
— Антоний! — рявкнул Никита. — Держи!
Антоний побежал. Догнал, сшиб на землю, прижал всем телом.
— Пусти! — орал Титус, вырываясь, царапаясь, хватая за волосы.
Никита перетряхивал сумку. Вывалил всё на землю. «Где ты?» Наконец нашарил мешочек на сорванном ремешке.
— На, — протянул Титусу. — И заткнись.
Титус вырвал его из рук, прижал к груди, обмяк под тяжёлой тушей.
— Слезь, — бросил Никита Антонию.
Тот перекатился на бок. Они лежали рядом, один навзничь, другой уткнувшись лицом в землю.
Костёр разводить не стали. Глаза привыкли к ночи. Титус попытался подняться, опёрся на руку и чуть не заорал от боли. Никита взял за запястье.
— Терпи.
Рука покраснела и покрылась лопающимися волдырями.
— Хреново! Водяры бы… на крайняк вина.
— Есть, — Антоний снял с пояса и протянул флягу.
Никита встряхнул, открыл, вдохнул кислый запах дешёвого вина.
— Сойдёт.
Привалили Титуса к дереву. Никита протянул крепкую ветку.
— Зажми зубами.
Титус взял, сжал зубами, Никита кивнул Антонию.
— Прижми к дереву. Посильнее, а то вырвется.
Сам, удерживая запястье, вылил первую струйку. Титус дёрнулся, заорал в ветку, глухое, звериное мычание. Плеснул ещё. Титус завыл тоньше, глаза выкатились, слёзы и слюна потекли по подбородку. После третьего раза обмяк, только дрожал и всхлипывал сквозь ветку, как ребёнок. Никита отпустил руку, заткнул флягу.
— Выплюнь.
Ветка упала в траву, вся в слюне и крови от прокушенной губы.
— Найди тряпку, перевязать.
Антоний смотрел, ничего не соображая.
— Что уставился? Найди хоть что-то.
Титус здоровой рукой вытирал с лица слёзы, сопли. Антоний полез в сумку.
— Вот, — протянул тунику.
— Оторви.
Кое-как обмотав руку чистой тканью, Никита сунул Титусу флягу.
— Пей.
Тот мотнул головой.
— Пей, сказал! — Никита насильно влил. — Спи. Утром в дорогу.
Сбросил вещи рядом, сел под соседним деревом, прислонившись к стволу. Отхлебнул из фляги.
— Кислятина, — сморщился, протянул Антонию. — Хлебни, и иди спать. Я покараулю.
«Пипец, как курить охота». Сигареты остались в рюкзаке. Вместе со всем остальным, что давно отобрали при задержании. Он сидел, вглядываясь в темноту. Каждый звук заставлял дёргаться. Дыхание Титуса стало ровным, уснул. Антоний же храпел так, будто ничего и не произошло. Никита смотрел на него.
«Отрубился. А я бы смог так, если бы размозжил кому-то башку?» Криво усмехнулся в темноту.
«А ведь эта говорящая бочка мне жизнь спасла».