Надо и хочу

Иногда мне кажется, что я совсем разучилась радоваться в жизни хоть чему-нибудь, что вся радость ушла от меня ещё в молодости, что она осталась там, в моей юности. Тогда у меня было много «хочу» и мало «надо», а потом их соотношение стало меняться. Сначала «хочу» и «надо» стало поровну, потом «надо» перевесило, а потом осталось только «надо».

Куда ушло моё «хочу» мне было не понятно. Это были те самые девяностые и нулевые, голодные и страшные годы даже в столице. Единственное, что давало сил выжить, наше общее «надо». А «хочу» спряталось, и позже растаяло вялым мороженым на блюдечке, которое уже не хочется есть, хотя оно ещё сладенькое.

А вокруг было красивое. На лотках продавались бижутерия и натуральные камушки, художники рисовали за деньги прекрасные лица, за большие деньги можно было купить многое. Вот только ни больших, ни средних денег у моей семьи не было.

Я — дитя Арбата, родилась и выросла, родила свою дочь и водила её в школу именно там, на Старом Арбате. Школа была и есть в переулках за бывшим тогда «вечным» зоомагазином. И вот однажды… Я запомнила этот скорбный момент на всю жизнь, потому что пришла в тихий ужас от простой фразы моего ребёнка.
 
Мы стояли около раскинувшегося посреди Арбата ларька с поделками из разных красивых камушков, на витрине висели брелоки и серьги, бусы и кулоны, браслеты и подвески. Дочке понравились одни бусики, она и так, и эдак вертела их в руках, минут десять не могла отпустить. А потом посмотрела на меня очень внимательно и сказала: «Нам это не нужно». Развернулась и больше не оборачивалась назад до самого дома. Ей было всего восемь лет…

Я уже тогда передала ей всю безысходность нищего существования девяностых, научила жить, как «надо» и почти убила в ней «хочу». Почти, не до конца, хвала всем богам мира! Но я сама с тех пор ужасно боюсь, что она снова отбросит своё желание, отвернётся и уйдёт от своей мечты.

Со мной всё намного хуже, я забыла на долгое время, что такое «хочу», я везде и всё делала из состояния «надо». Надо стать приличным человеком, иметь достойную работу, обеспечивать семью.

А мечталось мне в школьные годы стать парикмахером, нравилось мне стричь и укладывать волосы моих подруг, да и педагог по парикмахерскому искусству, а тогда в школах была начальная профессиональная подготовка, говорила, что у меня талант, дар быть парикмахером. Пойти в эту профессию мне не дала мать, подняв меня на смех, опустив эту профессию в моих глазах ниже абсолютного нуля, и пригрозив всякими санкциями и наказаниями. Надо было выбирать другую профессию, престижную и не «рабоче-крестьянскую», чтобы не быть «быдлом».

Так в девяностые я стала врачом, устроилась терапевтом в женскую консультацию, потому что я обожала беременных женщин. Они особенные, их глаза смотрят внутрь себя, они всегда в контакте со своим ребёнком, для них он не «будущий», а настоящий, он уже здесь, с ними. А наблюдать этот диалог матери и ещё не родившегося дитя для меня было и есть ни с чем не сравнимое удовольствие.

Но надо же было зарабатывать, а платили тогда в консультации мизерные деньги. И когда мне предложили должность цехового врача на пищевом производстве, я согласилась, чтобы у моей семьи была еда, которую там, на фабрике, продавали в закутке у столовой. А ещё там были ежемесячные премии и можно было украсть немного продукции в обход кассы, так сказать.

Сытость наступила не сразу, но мы не умерли с голода. За это я расплатилась утратой разговоров с беременными женщинами. Так было надо. Надо!

Потом мне предложили ординатуру, потому что надо расти в профессии, и я пошла. На предпоследнем издыхании я закончила это утомительное мероприятие и пошла по распределению в соответствующее медицинское учреждение опять терапевтом. Попала я в отделение поликлиники, где заведующая отличалась садистическими наклонностями. Когда я спросила у коллег, почему из кабинета начальницы все выходят в слезах, мне сказали, что это обычное дело, просто ей, начальнице, нравится, когда её подчинённые страдают.

Мне досталось «обучение» у той загадочной дамы. Меня она заставляла по много раз переписывать дневники в амбулаторных картах. Два раза переписать свою запись было удачей, а максимальное число — больше десятка. Но я не плакала, что ужасно бесило мадам начальницу. Я флегматично выслушивала очередной бред про мои «ошибки» в формулировке и переделывала запись с учётом замечаний и критики. Без слёз. Без претензий. Без эмоций.

Однажды меня нашла моя бывшая фабричная начальница и предложила побеседовать с нашим бывшим главный врачом. Ему дали новое назначение, и там можно было получить хорошую должность, деньги и отсутствие ежедневной нервотрёпки. Я вспомнила, что надо расти в профессии, двигаться по карьерной лестнице, и согласилась на должность его заместителя по медицинской части.

Снова я пошла, как «надо», а не как «хочу», а хотелось мне вернуться на родную уже фабрику, не к еде, конечно, а к людям, работникам, которых я успела полюбить за четыре года работы. Но пошла я в начальники, потому что «надо». Через три года конъюнктура на работе изменилась, и мне предложили выбрать новую специализацию вместо начальницкого кресла. Я с лёгкостью согласилась. Быть кардиологом или профпатологом? «А какой специалист нам нужнее?» — спросила я у шефа. Нужнее оказался профпатолог, и я сгорбившись поплелась обучаться профпатологии, хотя с институтской скамьи нежно любила кардиологию.

Оказалось, что это не совсем то, что я помнила из институтского курса… Оказалось, что я совсем не буду лечить, я стала судьёй и палачом в одном лице. Вся моя душа кричала и билась в истерике: «Не моё! Не могу! Не хочу! Не выдержу!» Мне было безумно жалко тех, кого приходилось отстранять от работы из-за состояния их здоровья. В условиях вредных факторов и контакта с опасными веществами могут работать  только здоровые люди. И приходят на работу они молодыми и здоровыми, а через двадцать или тридцать лет они становятся инвалидами по общим заболеваниям, не связанным с вредными и опасными факторами. Но при их болячках на вредном производстве работать запрещено приказами Минздрава.

А в мою обязанность теперь входило лишать этих людей работы. Той работы, на которой они трудились всю жизнь. Той работы, кроме которой они не умели больше ничего. Той работы, которую они любили.

Я огрубела, перестала сочувствовать моим пациентам, начала на них покрикивать, даже скатилась до оскорблений. Я перестала быть врачом и стала тем, кто казнит. Однажды я посмотрелась в зеркало и ужаснулась, передо мной стоял монстр в белом халате. Не власть сломала меня, от власти я легко отказалась, да и будучи начмедом, я не очень-то и упивалась властью, скорее чувствовала свою ответственность перед коллективом и своим шефом. Сломала меня обязанность судить, приговаривать и «казнить» людей, которым нужна помощь, а не вот то вот всё.

Я ушла из профессии. Я стала никем. До пенсии я сидела дома, была домохозяйкой. Это не радовало, но позволило мне остаться живой и восстановить рассудок. Но я так и не восстановила способность хотеть. Суть явления, которое все знают, которое называется «хочу» или желание, от меня ускользала. Я искала ответы, потому что так «надо», надо же хоть что-нибудь хотеть.

Я стала делать вид, что хочу то или это. И, что удивительно, «это» появлялось в моей жизни. То есть, желания, даже искусственно созданные мной, стали исполняться. Дальше больше. Я научилась формулировать желания так, чтобы не получалось глупости по итогам воплощения в реальности моих хотелок. А потом я поняла, что желания из состояния «надо хотеть» не приносят радости. Удовольствие — да, но оно быстро улетучивается, а радость не наполняет сердце, которое так и остаётся пустым.

Я всё делала из состояния «надо делать», даже то, что можно было бы хотеть и получать радость при делании этого. Например, я люблю вязать спицами, крючком и вообще рукодельничать. Но как только мне заказывали связать какую-то вещь, желание это делать куда-то пропадало. И я вязала на заказ потому, что «надо», надо было сдержать слово, сделать вещь. Ни радости, ни удовольствия уже не было. Я перестала вязать на заказ, но и это уже не помогало. Даже вещи для родных я вязала потому, что эти вещи им были нужны.

Ужас? Да! Потом было горе, настоящее, на много лет. За четыре года я похоронила четверых родственников. Главной потерей был любимый муж. Сказать, что было трудно, не сказать ничего. Боль в душе была такой, что не сошла я с ума только по какой-то нелепой случайности. Но я пережила. Я старалась пережить, и вот теперь воспоминания больше не приносят слёз и боли, только светлая грусть и любовь.

И я задумалась, для чего я осталась жить? Они ушли, а я осталась. И я разрешила себе перестать делать то, что «надо». А зачем делать макияж, если это никому не надо, мне в первую очередь макияж бесполезен. Я перестала носить каблуки, потому что мне комфортней в кроссовках. Я перестала носить юбки, потому что в штанах удобнее. Эти и тому подобные преобразования облегчили мою жизнь. Но это ещё не «хочу», то только уход от «надо».
 
Но куда? Как найти то, что хочется, если в душе пусто, сердце не поёт, руки «не чешутся», глаза не «горят»…  И тут мне помог магазин. Ну, да, простой поход по огромному магазину перед новогодним праздником. У меня было время и деньги, я медленно шла по рядам без списка того, что «надо». Перед некоторыми прилавками я останавливалась и прислушивалась к себе: «мне это надо или я это хочу? Или не хочу совсем?» Наверное так чувствуют себя шопоголики, но мне в тот момент не грозило стать шопоголиком, так мало мне, оказывается, хотелось.

Правда, домой покупки я еле донесла, слегка не рассчитала вес приобретений. Зато я реализовала все свои желания. Ага, пока я себя рассматривала, я обнаружила, что моё тело ещё что-то хочет. Например, разглядывая зефир в шоколаде, я ощутила предвкушение того, как положу в рот целую зефирину и стану её медленно разжёвывать, раскатывая сладость по языку, запивая ароматным чаем. Тело хотело!!! Оно продолжало что-то хотеть!!! Сладкого зефира, сырокопчёной колбасы, мягкого сыра, терпкого базилика, мандаринов, конечно же.

Я запомнила то ощущение, как тело чего-то хочет. Нет смысла описывать, у каждого это ощущение индивидуальное, только своё, его надо отследить и запомнить.

А потом я попробовала почувствовать, что у меня в теле, когда я вижу полную раковину посуды. Дискомфорт! И не потому, что «надо «помыть посуду, «положено» делать уборку, а потому, что захотелось чистоты. Дискомфорт от грязи родил желание чистоты. Грязи там, правда, было не так уж много, но желание сделать чисто было вполне отчётливым, я его почувствовала, отследила и реализовала.

И что? А в результате, да и в процессе созидания чистоты и убирания грязи я почувствовала… Радость! Немного, робко, неуверенно… Но это точно была радость, потому что сердце пело! Душа наполнилась непривычным теплом, а спина распрямилась, тело расправило плечи, захотелось раскинуть руки и обнять мир. Рядом был кот, обняла кота. Главное было сохранить ощущение, запомнить его!

Я только встала на путь восстановления утраченных желаний и возвращения моей радости от жизни. Мой путь проходит через телесные ощущения, телесную память того, как это, когда хорошо, когда радость. Я могу сказать, что наконец-то моё тело стало моим другом и помощником. Моё тело — мой любимый человек, я наконец-то полюбила саму себя.

Пробуйте! Все, кто потерял своё «хочу», пробуйте раз за разом найти свои ощущения и восстановить своё «хочу». Потому что из состояния «хочу» жить радостнее!