Дом на Октябрьской улице

И от фантазий мир не станет хуже.
Я не прикрашу правды наших дней.
Но хроника отчётливей и суше,
а вымысел точнее и верней.

Владимир Леванский


Нам очень трудно будет повстречаться.
Пусть даже в предназначенном году –
Ты не пойдёшь искать меня на танцы,
Я, зная это, тоже не пойду.

Наталья Нутрихина

Посёлок Вьюжный вполне оправдывал своё название. Я шёл по одной из центральных улиц прямо по автодороге, старясь держаться её центра, чтобы не увязнуть в снегу, который переносился вьюгой с окрестных сопок и засыпал дорожное полотно. Дорога шла в гору, и каждый шаг стоил мне немалых усилий. Я двигался навстречу ветру, не понимая, зачем и куда иду, поскольку всё равно выбраться отсюда было невозможно вплоть до завтрашнего утра.
Полярная ночь обезличивала все здешние строения, делая их похожими друг на друга, и только голубая пятиэтажка, стоящая на горке, выпадала из этого однообразного ряда. Она словно бы забрела сюда по ошибке, поскольку ничем не отличалась от гостиницы в городе Полярном, где мне случилось остановиться по служебным делам краткосрочной командировки.
Хотя, по правде говоря, это я во Вьюжном оказался по ошибке, поскольку сел в Гаджиево не на тот автобус. При иных обстоятельствах я бы измучил себя упрёками за свою невнимательность и рассеянность, но сейчас просто не находилось времени и сил для самобичевания: нужно было как-нибудь суметь провести ночь – постараться не замёрзнуть и не сойти с ума.
Поднявшись на горку, я оказался вровень с голубым домом. Все его окна приветливо горели, приманивая меня желанным теплом и домашним уютом. А внизу, куда уходила дорога, вплоть до самого горизонта простирался скалистый массив Береговых гор, изрезанный сетью бесчисленных рек и озёр с непроизносимыми саамскими именами. И над всем этим первозданным величием подвижной разноцветной бахромой протянулось по небу полярное сияние, именуемое здесь северными огнями Авроры.
С большим удовольствием я бы полюбовался здешними красотами из окна утреннего автобуса, однако до такого чуда ещё предстояло дожить.
Спасаясь от пронизывающего холода, я стал у заветренной стороны дома, но это оказалось неважным решением, поскольку прямо передо мной позёмками наметался огромный сугроб, который разрастался именно в мою сторону, прижимая меня к холодной стене. От безысходности я несколько раз обошёл дом, пока, наконец, не решился проникнуть внутрь.
В подъезде было ничуть не теплее, нежели снаружи. По лестничным клетям гулял ветер, и на ступенях стеклянной корой местами блестел лёд. На нижней площадке стоял мертвенный полумрак, но через лестничный марш с верхних этажей сочился неяркий свет, который выхватывал из темноты заинделевелые перила и тонкую полоску снега, занесённого сюда с улицы ветром и сквозняками.
Я осторожно начал подниматься вверх. Батареи отопления в подъезде отсутствовали, что, конечно, снижало риск коммунальных аварий, однако не способствовало теплу в прихожих, не говоря уже о температуре на общей лестнице.
Моё положение по-прежнему оставалось довольно глупым, поскольку я не знал, куда себя деть. Провести ночь на освещённой площадке верхнего этажа было ничуть не лучше, нежели просто неприкаянно бродить по улицам под горящими фонарями. Здесь тоже, как и снаружи, слышался безустанный посвист вьюги, считавшей, очевидно, и этот подъезд своим, поскольку проникая сюда в неплотно закрытые входные двери, она пробегала все этажи и вырывалась прочь через открытое отверстие под потолком.
Отверстие не имело крышки или решётки и чернело правильным прямоугольником на фоне бетонного потолка, выбеленного гашёной извёсткой. Это был обыкновенный лаз на чердак, к которому вела короткая железная лестница, намертво встроенная в стену подъезда.
Недолго думая, я ухватился за её нижнюю ступеньку и, подтянувшись, сумел подняться вверх по лестнице, оказавшись теперь на самой верхотуре здания, где, пожалуй, было больше возможностей приискать сносное место, чтобы расположиться.
На чердаке было гораздо светлее, чем на площадке первого этажа. Свет проникал сюда не только из отверстого люка, но и через маленькие оконца с улицы, поэтому я мог легко ориентироваться в полумраке и не спотыкаться о всякий хлам, разбросанный на полу. Вопреки ожиданиям, чердак не оказался приютом для местных птиц и в своей центральной части имел какую-то техническую надстройку, куда вела массивная железная дверь.
Я взялся за дверную ручку и дверь мне легко поддалась. Маломощная лампочка, свисающая с потолка, ударила мне в глаза трепещущим электричеством, а кожа рук и лица впервые за сегодняшний вечер ощутила приятное прикосновение тёплого воздуха. Я оказался в тесной комнатёнке, откуда тянулся длиннющий затемнённый коридор, в конце которого горел ослепительный свет и что-то гремело.
«Какое счастье!» – вырвалось у меня из груди, тело моё обмякло, и я устало опустился нА пол.
Почувствовав себя в тепле и безопасности, я был готов просидеть в этом помещении не двигаясь с места хоть до утра, вплоть до того заветного часа, когда из Вьюжного отправится в Полярный первый автобус. Веки мои наливались сладкой сонливой тяжестью, а слух полнился ласковым шелестом морского прибоя, который сопровождал меня всё сегодняшнее утро, пока я стоял на берегу незамерзающего Кольского залива.
– Рыжик! – вывел меня из забытья окрик Борьки Цейтлина, моего институтского приятеля. – Вот ты где! Вся наша группа уже в сборе, только ты куда-то запропастился!
– Никуда я от вас не прятался, – сонно пробормотал я, с трудом узнав Борьку даже не по родинке на правой щеке, а по тому, как он произносит моё студенческое прозвище, к которому я никак не мог привыкнуть.
– Давай, пошли! А то болтаешься невесть где, – приятель легонько подтолкнул меня в спину. – Заждались уже…
Затемнённый коридор закончился светлым просторным помещением, где в центре стоял накрытый праздничный стол, а за столом собралась вся наша факультетская группа. Во главе стола восседал Радик Буреев, наш бессменный староста и неутомимый затейник, обещавший на вручении дипломов собрать нас всех через десять лет.
– Раздевайся и садись, пропажа!
Я оглядел собравшихся. Мишка, Сергей, Толян – вроде бы и они, но всё равно что-то чуждое проглядывало в их жестах, словах и улыбках. Возможно, годы всех переменили, а, может, капризы их частных судеб сделали моих бывших друзей непохожими на тех, кем они представали передо мною прежде. Наверно и я теперь казался им не таким, кого они некогда хорошо знали, поддразнивая за нелюдимость и веру в собственные фантазии. Но больше всего удивляла сама зала, где происходило собрание. Никакой чердак никакого дома не смог бы вместить такой грандиозный объём. И, собственно, откуда в заурядной пятиэтажке столько хрустальных люстр и красивых бра, не говоря уже о богато обставленном праздничном столе со множеством деликатесов. К тому же в одной из стен имелся широкий арочный проём, за которым открывалась целая анфилада комнат, где тоже раздавался смех и весёлые голоса.
– Ну вот, ребята, когда мы здесь все в сборе, пусть каждый о себе что-нибудь расскажет. И начнём мы с нашего припозднившегося фантазёра и затворника, большого любителя философии и математической физики, нашего молчальника Рыжика! – Буреев вскинул руки, и все зааплодировали.
Несколько дружеских ладоней сразу же обхватили меня и помогли мне подняться.
– Я очень рад вас снова увидеть, но вот беда. Мой автобус привёз меня совсем не туда, куда я должен был ехать. Меня высадили во Вьюжном, тогда как мне необходимо было прибыть в Полярный.
Все притихли, но потом поднялся неимоверный гвалт.
– Что такое он говорит! Ему просто необходимо немного проветриться и освежить голову, а то он несёт неизвестно какую чушь! – воскликнул Слава Ткачик и сидящие рядом заботливо взяли меня за руки и вывели через арку в какой-то проход с низким сводчатым потолком.
– Вот, посиди тут, а лучше вздремни, – сказал наш комсорг Лёня Тихомиров, усаживая меня на мягкую банкетку. – Успокойся и приведи свои мысли в порядок. Перенервничал, с кем не бывает.
– Верно! С каждым может случиться «A Hard Day's Night»*! – добавил завзятый битломан Боб Лякин. – Передохни малость. Мы скоро вернёмся.
Однако отдыхать я не стал. Рядом с нашей залой находилась другая, в которой тоже проходило какое-то торжество. Я поднялся и заглянул в арку соседнего помещения. Там толпились празднично одетые парни и девушки, и я не заметил там ни столов, ни стульев. Было похоже, что там проходил бал.
– Белый танец! – звонко выкрикнул невидимый бальный церемониймейстер.
Чтобы лучше рассмотреть собравшихся, я стал посередине арки и тут же был подхвачен тоненькой девушкой в белом платье. В её причёску была вплетена искусственная белая роза, румяные щёчки были покрыты косметическими блёстками, но я всё равно узнал в ней ту самую знакомую незнакомку с физико-механического факультета, к которой за всё время я так и не осмелился подойти и заговорить.
Не знаю, возможно я так устроен, что ожидание для меня значит гораздо больше, нежели само событие, а мечты мои и вовсе не желают своего исполнения. Друзья, конечно, догадывались, что эта блондинка с ФизМеха не давала мне душевного покоя, и всячески пытались решить за меня эту проблему. Мне не нравилось их участие, и их сочувствие в этом вопросе меня обижало. Неуклюжие разговоры на эту тему я старался пресекать в самом начале, а на абстрактные рассуждения о любви с первого взгляда, всегда отвечал, что это досужая выдумка плохих поэтов, и если такое чувство и способно внезапно возникнуть, то оно случается не с первого взгляда, а с первого слова.
– Вам не нравится белый танец? – удивлённо спросила меня моя спутница.
– Ну что Вы! Мне вообще нравится всё, что отмечено белым цветом. И белый цветок, и белое платье… В белом цвете сокрыто всё, все цвета этого мира, как учил нас Исаак Ньютон.
– Я тоже люблю белое. Люблю первый нетронутый снег, невинное откровение грядущей зимы, люблю чистый бумажный лист, на котором можно написать всё, что захочешь. Всё то, что, подчас, невозможно сказать словами.
Наверное оттого, что это был первый танец в моей жизни, всё вокруг меня бешено закружилось – и институтский светлый коридор, где я часто замечал её, стоящую с учебником у окна; и аудитория имени знаменитого профессора, в которой обычно у нас читали квантовую механику, а её курс заходил туда нам на смену; и весь огромный парк Политеха, где мне случалось встречать её в компании весёлых друзей и подружек…
Поэтому я так и не услышал, когда смолкла музыка, и даже не понял, каким образом очутился с ней у небольшого ломберного столика. Она достала чистый конверт, вынула из него пригласительную открытку, и на конверте красной губной помадой написала своё имя и номер телефона.
– Вот, возьмите, – она свернула конверт и положила его в мой нагрудный карман. – Белый цвет прекрасен, но нельзя писать белым по белому, поэтому, чтобы что-нибудь да и произошло, на белом надо писать красным…
Не знаю, как я потом снова оказался за столом под предводительством Радика Буреева, где ребята мне отчаянно хлопали за рассказы о моих статьях в «ваковских» журналах, и как потом я снова оказался в тесной комнатёнке с подслеповатой лампочкой…
В автобусе по маршруту Вьюжный – Полярный было душно и тесно, остро пахло бензином и морозным снегом. Ещё вчера я был готов любоваться из этого автобуса прекрасными видами Заполярья, но сегодня мне в окно смотреть уже не хотелось. Я думал о превратностях человеческой судьбы и о её невероятной сложности, постичь которую много сложнее, чем запутанные основы парадоксальной квантовой механики. Ведь базисный принцип неопределённости последней не даёт никакого внятного решения, в то время как судьба требует ясности и взыскует воли. Всё, что происходило со мной прошлой ночью, по сути, вполне согласуется с квантомеханическим принципом неопределённости, когда сон неотличим от яви, тогда как появление в моём нагрудном кармане конверта с номером телефона, никакой наукой объяснить уже невозможно.
Я думал, что судьба, наверное, тоже всем цветам предпочитает белый, непроницаемой белой пеленой укрывая грядущее. Однако пишет только директивным красным. Иногда даже красной губной помадой…


*«Вечер трудного дня» – первый самостоятельный студийный альбом британской группы «Битлз», в котором все музыкальные композиции были написаны самими участниками рок-группы.