Стрелок-1

Иван Викулов хорошо знал: сегодня ему вновь придётся убивать. Сколько раз он проделывал это на своём веку — сейчас уже трудно вспомнить. Десятки, может, сотни. Тяжёлый груз лежал на его совести, и с годами он не становился легче — лишь обрастал шершавой коростой воспоминаний, которые ночами терзали душу. От молодого бойца советской армии до профессионального киллера — целая жизнь.

Впервые это случилось — ещё там, в Афгане. Тот эпизод навсегда врезался в память осколками холодного ужаса и слепящей ясности, какой бывает лишь на грани жизни и смерти.

Над горами плыла ночь. Лунный свет едва пробивался сквозь рваные тучи, рисуя на скалах призрачные тени. Их небольшой блокпост стоял в ущелье, скалы сжимали людей и узкую полоску дороги в каменных клещах. Тишина казалась обманчиво мирной — до того мгновения, когда со скал внезапно обрушилась смерть.

«Духи» свалились стремительно, бесшумно, словно серые камни, ожившие в ночи. Ни предупредительного выстрела, ни крика — в полной тишине только шорох осыпающейся породы и тёмные силуэты, падающие ниоткуда. Друзья Викулова даже не успели нажать на курки: атака была рассчитана до секунды, до последнего движения.

Он действовал на инстинктах. Нож — старый, проверенный, с затёртой рукоятью, который пришёлся ему по наследству от лучшего друга — как-то сам собой оказался в руке. Первый удар пришёлся в плечо нападавшего; лезвие вошло с противным хрустом, и Викулов почувствовал, как тёплая кровь брызнула на пальцы. Второй — в горло, коротко и точно. Третий удар…

Потом было много чего: и ударов, и выстрелов. В разных местах, при разных обстоятельствах. Но та первая ночь в горах осталась шрамом на сердце — моментом, когда он переступил черту, за которой уже не было пути назад.

Сейчас, спустя годы, он знал, что сегодняшний день не станет исключением. Всё повторится — холодный расчёт, мгновенная решимость, неизбежность. И снова тишина, нарушаемая лишь беготнёй секьюрити да стуком собственного сердца, которое, кажется, вот-вот разорвётся от тяжести своего биения.

А тот бой оказался отчаянно неравным. Их крохотный отряд буквально тонул в волнах нападавших — со всех сторон мелькали тени, свистели пули, а земля под ногами становилась скользкой от крови. Викулов уже мысленно прощался с жизнью, когда вдруг вдалеке раздались долгожданные автоматные очереди: подошла помощь. Спасение пришло в последний момент — когда силы были на исходе, а в глазах темнело от усталости и крови.

Он выжил. Но победа над смертью оказалась горькой. Пару недель его мучила   тошнота — стоило лишь закрыть глаза, как перед внутренним взором вставали окровавленные лица, хрипы умирающих, липкий запах железа. Ночью он просыпался от собственных криков, дрожа всем телом, сжимая в кулаке простыню, будто это была рукоять ножа.

Ему тогда было всего восемнадцать. Восемнадцать лет — и целый мир рухнул за считанные месяцы, словно карточный домик под порывом жестокого ветра.

А тут ещё за месяц до призыва его бросила девушка. Они сидели в парке, где когда-то впервые поцеловались, и она, глядя на него заплаканными глазами, лепетала что-то про долгую разлуку, про то, что не выдержит ожидания. «Я не могу обещать, что дождусь тебя», — прошептала она, и эти слова обожгли его, как пощёчина. Он вспылил, наговорил резких слов — и они разошлись, так и не сумев проститься по-человечески. Потом он долго бродил по пустым улицам, сгребая ногой опавшие листья, а в голове саднила назойливая мысль: «Неужели это всё?»

Но злой рок решил не останавливаться на достигнутом. Родители, как с ума посходили, до того и так жившие как кошка с собакой, затеяли свои разборки не ко времени. Грянул бурный развод, полный взаимных обвинений, разбитой посуды и горьких откровений. Они кричали друг на друга, швыряли вещи, а сын сидел в своей комнате, затыкая уши, чтобы не слышать этого кошмара. Развод оформили за несколько дней до того, как в дверь постучал почтальон с повесткой из военкомата.

В итоге всё сложилось в достаточно неприятную ситуацию: разбитое сердце, рухнувшая семья. Впереди неизвестность. Когда он отправлялся в армию, за спиной не осталось ничего, что могло бы удержать его на гражданке. Ни любящей девушки, ни семейного очага, ни даже иллюзии стабильности. Только пустота и горечь разочарования.

Сколько времени прошло с тех пор? Считай, целая жизнь. Годы растянулись в бесконечную череду дней, где бои сменялись короткими передышками, а воспоминания о мирной жизни превратились в размытые образы, почти нереальные. Он давно перестал считать убитых — их число со временем потерялось. Перестал плакать по ночам — слёзы высохли. Давно не мечтал о будущем — будущее стало чем-то абстрактным, недостижимым. А порой вместо него зияла просто пустота.

Но теперь всё по-другому. Стоя на пороге нового дела, Викулов понимал: та восемнадцатилетняя версия его самого давно умерла в афганских горах. Остался лишь он — человек, для которого убийство стало обыденностью, а совесть превратилась в молчаливого спутника, чей тихий шёпот уже не слышен. И только иногда, в редкие минуты тишины, в глубине души шевельнётся вдруг что-то давно забытое — то ли тень прежней боли, то ли отголосок потерянной юности. Да и вся прожитая жизнь превратилась в один сгорбленный вопрос.

Накрапывал дождь, мелкие капли стучали по капюшону, сливаясь в монотонный ритм, словно отсчитывая последние мгновения перед неизбежным. Викулов нахлобучил капюшон пониже, скрывая лицо от сырого ветра и прохожих. Поправил за спиной футляр музыкальной приставки — неприметный, почти безобидный на вид. Только внутри, надёжно вмонтированная, лежала снайперская винтовка. Его винтовка.

Он доверял этой модели. Может, дело было в привычке — за годы службы она стала почти частью его. А менять привычки?.. Нет, это не в его характере. Каждое движение, каждый щелчок механизма были знакомы до боли, до мурашек на коже. Он знал её лучше, чем многих людей, с которыми когда-то делил хлеб и кров.

Но что с ним случилось в последнее время?

Этот вопрос терзал его изнутри, как заноза, которую никак не вытащить. Как он мог снова взяться за брошенное ремесло? Ведь уже лет десять как завязал. Поставил крест. Клялся сам себе — твёрдо, безоговорочно — не брать в руки оружия. Ни при каких обстоятельствах. Нет больше душевных сил убивать людей, какими бы плохими они ни были, тем более — на потребу кому-то.

И вот он снова в "деле".

В тот последний раз, убирая винтовку в футляр, хоронил прошлое, думая, что это навечно. Тогда казалось: всё, точка. Можно заново начать жить. Жить как все, как обычные люди это делают: ходить на работу, пить кофе по утрам, смотреть на дождь, любоваться листвой, засыпающей город. Он даже гитару купил, пытался учиться играть. Смешно. Пальцы, привыкшие к холодному металлу спускового крючка, неуклюже скользили по струнам.

А потом… потом всё рухнуло.

Сначала — письмо. От старого товарища, которого считал умершим. Несколько строк, написанных дрожащей рукой: «Они нашли меня. И тебя найдут. Прости». Потом — случайная встреча в метро. Мимолётный взгляд, но он узнал этот прищур, эту походку. Наблюдали. Ждали.

И наконец — звонок. Без слов. Только дыхание в трубке и отдалённый гул машин. Но он понял. Всё понял.

Теперь дождь смывал последние сомнения. Капюшон скрывал лицо, футляр за спиной казался тяжелее обычного, а в груди разрасталась холодная пустота — та самая, что всегда приходила перед выстрелом.

Викулов глубоко вдохнул, чувствуя, как влажный воздух проникает в лёгкие, как капли стекают по шее, охлаждая разгорячённое тело. Он знал: сегодня снова придётся сделать выбор. Тот самый, от которого когда-то пытался убежать...

Где-то вдали прогремел глухой раскат грома, подчёркивая неизбежность происходящего.

                (продолжение следует)