Тишина

«Вероятно, то, в чём я по-настоящему нуждаюсь, это полная изоляция. Разве возможно написать глубокий текст без страданий? Мне нужно полностью разочароваться! Довести себя до отчаяния и… нет, слишком для меня радикально. Однако имеет место быть… вот к каким, значит, методам я прихожу», — размышляла Елизавета, пытающаяся уснуть, лёжа глубокой ночью в постели. Последнюю фразу она произнесла про себя с иронией, замышляя об избавлении от общества ещё слишком размыто.

Её бессонница появилась относительно недавно, но это явно отразилось на Лизе. Сон редко посещал её ночью, в это время она проваливалась в те мысли, которых обычно старалась избегать. Она думала над самыми разными вопросами человечества, от насущных до самых спорных и даже философских.

Ещё с подросткового возраста её вдохновлял Достоевский. Прочитав однажды «Белые ночи», Лиза ознакомилась с биографией этого автора, а восхитившись им ещё сильнее, она взялась за другие его произведения. Ей казалось, что никто не может понять Достоевского так, как поняла его она — в свои-то четырнадцать лет.

Лиза сравнивала себя то с Раскольниковым, то с мечтателем. Искренне восхищалась Ставрогиным, будто это живой человек, и всячески игнорировала любые пороки героев, даже если те герои — отрицательные. Она влюблялась в красивые образы его персонажей, и ей было этого достаточно. То и дело в её речи проскальзывала фраза: «А Шатов не придёт!» и другие цитаты Фёдора Михайловича. Она говорила его строчками, вдохновлялась ими, жила его произведениями, но, закончив последний роман «Братья Карамазовы», Лиза резко забыла про этого писателя. Будто ничего и не было. Интерес к искусству и культуре исчез, огонь, сверкающий в её глазах при упоминании имени любимого автора, пропал и больше не появлялся.

Не появлялся до некоторых пор, а с возникновением бессонницы огонёк вернулся, и она ещё пуще начала сравнивать себя с великими страдальцами девятнадцатого века.
Отсюда и возникло её желание писать. Писать красиво, как классики! С витиеватым слогом, красивыми оборотами, живыми героями и образами. Елизавета осознавала, что это непросто, но не понимала, насколько. Ей казалось, стоит только немного задуматься и заменить простое слово на сложное, подобрать синоним не так уж и сложно, верно? Она придумывала сюжеты во время своей бессонницы, отклоняла их, придумывала заново и снова бросала. Начинала писать, уставала на первом абзаце и по новой…

«Может, я как Оскар Уайльд? Ему тоже не давало писать его окружение. Избавиться, нужно избавиться ото всех. Тогда я буду одна и буду полностью вовлечена в писательство. И мне не помешают, как помешали ему», — наивно полагала девушка. Ей казалось всё слишком простым, казалось, что всё ей по плечу. Изоляция не казалась ей чем-то страшным, одиночество виделось ей единственным верным путём. Отчаяние она считала признаком удачи, а показывая свои «удачные» тексты другим, разочаровывалась, слыша критику.

«Я не способна ни на что рядом с этими людьми, мне нужно, чтобы они все оставили меня. Или мне нужно оставить их. Какие же были бы у меня красивые произведения, будь я героиней какого-нибудь романа Джейн Остин, например. Будь я хоть чуточку поэтичнее! Но мне мешают другие, нужно отгородить себя от других. Полностью. Дело в других, я знаю это точно. Ну, с обвинениями я, конечно, справляюсь неплохо…» — вновь говорила она себе и вновь, изнемождённая бессонной ночью, бежала на очередную посиделку с однокурсниками в надежде что-то найти.

Она страдала от некрасивых текстов, от вины перед собой, ведь она не могла оставить других ради своей работы! Ради будущего, ради… она старалась погрузить себя в отчаяние, не осознавая, что и так находится в нём. Она писала, текст за текстом, строка за строкой. Недостаточно красиво. Удалено. Клише. Помятые черновики. Сюжетные дыры? Мятый лист.

«В этот раз получилось неплохо, выставлю в соцсети, мне нужно знать, что думают об этом другие!» — и Лиза загружала тексты в интернет, а сталкиваясь с волной критики, удаляла и начинала заново. Снова…

«Снова они твердят мне, что это клише. Что текст перегружен, говорят, графомания одна. Какие же они тупые. Это погружение в текст, создание атмосферы. Это не вода, это красивое обрамление!» — злилась она.

Пальцы бегали по клавиатуре медленно, кофе не помогало, а сон всё равно не приходил к Лизе по ночам. Она вновь встречалась с подругами в надежде на то, что найдёт что-то для своего «дела», а приходя домой, винила себя и своих друзей.

«Дура я. И зачем я пошла? Глупости, какие глупости. Я хотела огородить себя от них, но сама побежала к ним навстречу», — горько усмехнувшись, заметила она про себя. — «Что я могла получить? Новых сплетен? Мне давно не нужно это. А они все до жути поверхностны. Мне нужен талант и… немного грусти. М-м-м, да, теперь я думаю достаточно поэтично для романа Остин. Забавно, только тексты лучше не стали».

Она изводила себя. Ей следовало отдохнуть. Стоило выпить снотворного и уснуть. Много чего стоило ей сделать. Хотя бы ради своего успеха. Однако, увидев лишь один путь, она слепо шла по этой кривой дороге, будто в тумане, хотя вокруг было много других тропинок…

— Нет, Сонь, извини, я сегодня не смогу пойти вместе с вами.

— Лизонь, ты в порядке? Выглядишь уставшей в последнее время, и…

— Сказала же, что не пойду сегодня. Дела. Я занята. Позже созвонимся.

И, резко сбросив трубку, Лиза раздражённо откинула телефон в сторону, держась за голову. Её мучали сильные головные боли, которые, как она считала, должны были принести ей очень важные мысли, но на деле приносили лишь неработоспособность.

«Вечно они все мне мешают! Намеренно же хуже хотят сделать! Я уверена, они знают обо всём и мешают мне! Какие глупые, какие!..» — говорила она сама с собой в порыве злости. Лиза уже не пыталась что-то писать, а лишь справиться с головной болью. Она не побежала после звонка с подругой сразу за ноутбук, чтобы продолжить произведение, она сидела у стены, прижимаясь к ней, и выкрикивала короткие оскорбления в сторону своих подруг. И себя самой.

Лизе удавалось заснуть всего на пару часов раз в несколько суток. И чем больше недель пролетало, тем более сокращались эти часы. Да, она и впрямь довела себя до отчаяния, однако оно не принесло хорошей рукописи, не принесло удовлетворения после проделанной работы. Оно не принесло Лизе вечной славы в литературном мире, Лиза не научилась писать как «классики», которым она так подражала. Достоевскому, Оскару Уайльду, Джейн Остин… она больше не бралась за писательство. Просто лежала, сидела, стояла без дела. Лиза исхудала. Щёки впалые, ключицы и коленки стали острее лезвия. Под глазами залегли тёмные синяки, кожа стала болезненно бледной.

Лиза впрямь оказалась в столь желанной ранее изоляции. Не отвечала на телефонные звонки, а когда её подруги пришли проверить, всё ли с ней в порядке, она не открыла им дверь. Не нашла сил. Весь её мир состоял из страданий, которые она сотворила себе сама, и в которые уж никак не входило сочинительство.

Она и не думала больше класть пальцы на клавиши, брать в руки ручку, чтобы написать черновой вариант текста. Она больше не вспоминала о своих произведениях. Герои и образы пропали из её головы, будто их никогда и не было. Эпитеты, метафоры, её мечтания и стремления провалились в бездну, а им на смену пришло глухое отчаяние, придуманное ей самой.

Начав со временем игнорировать даже сообщения от семьи, возможно, она начала догадываться — это не то, что было ей нужно. Да ведь точка невозврата пройдена. Она не посещала университет. Больше не заваривала себе кофе. Не старалась окунуться в свои страдания сильнее, но и выбираться из них не желала. Она не чувствовала ничего. Одиночество притупило чувства, оставив за собой лишь унылую тишину.

Лиза не хотела размышлять, что-то делать. Не пыталась больше уснуть. Казалось, она могла умереть от истощения. Проводя день за днём, неделю за неделей одинаково, едва кладя на свой язык хоть крошку пищи, девушка попросту забыла обо всём том, что было раньше. О своих друзьях. О своей семье. В конце концов, о своих амбициях. Она не помнила, ради чего вогнала себя в эту яму, и не помнила, что вообще-то сделала это сама.

Воспоминания всё ещё были, конечно. Короткие, раньше радовавшие её. Она вспоминала и забывала снова. Будто это не несло никакого значения.

«Раньше кофе не был таким сырым. Мама варила его иначе. Он был сладким, вкусным. А как весело мы раньше гуляли с моими подругами. Злились на преподов в университете. И в школе на учителей. Да, было. Но мне без разницы», — и Лиза безразлично отгоняла всплывшие воспоминания по принципу «было и не было».

Пустота обволакивала. Пусто, слишком
пусто.

Пустая квартира. Пустая комната. Пустые, забытые тексты. Забытые друзья, забытая, немытая, пустая кружка, где когда-то был кофе. Забытые книги, забытый Достоевский с его цитатами, забытый университет и пустая, забытая Лиза, оставшаяся в этой абсолютно пустой тишине, у которой когда-то было начало, но уже никогда не будет конца.