Дар. Храм Юпитера

Я представляла этот день сотни раз.
Описывала Сервии, пока та расчёсывала мне волосы перед сном: храм Цереры, залитый солнечным светом, запах цветов и горячего хлеба. Отец ведёт меня к алтарю, а Марк смотрит, словно я — единственная в Риме. Сервия смеялась и говорила, что это бывает только в песнях.
Она была права.

Храм Юпитера на Капитолии мрачен и гулок. Вместо радостного шума гостей — тишина, от которой звенит в ушах. Пахнет старым воском, пылью и сырым камнем.
Полумрак, едва разбавлен огнём факелов и лик Юпитера в глубине кажется не благословляющим — насмешливым.

Нас у алтаря слишком мало для свадьбы сына префекта претория, но столько, чтобы в законности её никто не усомнился.
Десять свидетелей — фигуры в тогах полукругом стоят в тени колонн. Лиц не разобрать, белеют только пятна рук.
У стен — преторианцы, сливающиеся с камнем.

Шафранная ткань моего свадебного платья струится по телу, но не греет. Сквозь огненно-рыжую фату мир кажется чужим — будто смотрю на него из-за стены пламени.
Тёплая ладонь Марка — единственный якорь, удерживающий меня здесь. Он чуть сжимает мои пальцы, и я отвечаю тем же.
Всё остальное — монотонный голос жреца, ледяной холод плит, проникающий сквозь подошвы  похоже на кошмарный сон.

Понтифик возвышается перед нами, накинув край тоги на голову.
— Кто выдаёт эту женщину? — вопрос звучит сухо, без торжества.
— По праву опекуна, согласно воле её отца... — голос Люция заполняет храм. Он говорит негромко, но под гулкими сводами святилища каждое слово падает тяжелым камнем.

К алтарю подводят белую овцу. Блеск жертвенного ножа. Короткий хрип. Густая, почти чёрная в полумраке кровь льётся в чашу. Жрец поднимает над алтарём лепёшку из полбы.
— Юпитер Всеблагой и Величайший! Примите этот хлеб как залог вечного союза...
Треск корки — словно сломали сухую ветку.


Люций стоит неподвижно, только указательный палец его правой руки медленно постукивает по бедру.
Раз. Два. Три.
"Железный префект" ведёт невидимую войну с болью и пока выигрывает. По крайней мере внешне.

 
Я повторяю слова ритуала, механически, бездушно. Но внутри меня звучит другое: «Где ты, отец, там и мой долг. Где твой позор — там моя месть».
— Где ты, Гай, там и я Гайя, — выдыхаю я, и голос срывается.
Жрец накрывает наши с Марком соединённые руки тогой.
— Feliciter. Да будет счастливым этот союз.



Ритуал подходит к концу, когда тишину после финальной молитвы разбивает лязг металла. У входа преторианцы скрестили копья, преграждая путь кому-то извне.

Люций медленно поворачивает голову.
— Пропустить.
— Отец, — Марк отпуская мою руку. — Это моя свадьба.
Люций смотрит на него. В глазах — удивление? одобрение? — но он качает головой.
— Пусть войдёт. Пусть видят: мне нечего скрывать.
Марк стискивает челюсти, но отступает.
Копья поднимаются.

Гней Сульпиций Руф входит так, словно храм принадлежит ему.
Он рассчитал время. Когда ритуал почти завершён и отказать во входе нельзя, но и уйти никто не успел.

— Префект, — сенатор наклоняет голову ровно настолько, чтобы соблюсти этикет. — Рим шепчется, что ты прячешься от солнца. Я решил проверить, не стали ли слухи правдой.

— Слухи — оружие рабов и женщин, — отзывается Люций. — Ты опустился до их уровня?

Сенатор подходит непочтительно близко и Марк делает шаг вперёд — плечом к плечу с отцом. Скрещивает руки на груди и смотрит на Сульпиция так, будто уже вписал его имя в список должников.

Сенатор поворачивается ко мне.
— А это, должно быть, невеста. — говорит он. — Корнелия?

Мой взгляд прикипает к его руке. Красный карнеол — львы, вцепившиеся друг другу в глотки.
Я где-то видела этот перстень. На чьей-то руке, подписывающей... что?

— Клаудия Корнелия, — говорю я, вскинув подбородок и голос звучит резче, чем ожидала. — Приветствую, сенатор.

Сульпиций проводит пальцем по алтарю, смахивает крошку.
— Жрецы говорят: печень быка вчера была чёрной, префект. Дурной знак для тех, кто держит слишком много власти в одних руках.

Люций открывает рот, чтобы ответить — и лицо искажает судорога. Дёргается изуродованная шрамом щека. Веко мелко подрагивает. Рука взлетает к голове — непроизвольно, как у ужаленного осой — и он с усилием опускает её, комкая ткань тоги в кулаке. По вискам, несмотря на холод, катятся капли пота.

— О, — тихо произносит сенатор. — Тебе трудно стоять, префект?

Сульпиций разглаживает безупречную складку на тоге. Он стоит на расстоянии вытянутой руки, и я чувствую запах его благовоний — нард и амбра.

— Вели принести стул. Негоже командующему гвардией упасть перед алтарём Юпитера. Дурной знак.

Ловушка.
Если Люций сядет — все увидят. Все запомнят. Завтра это будут повторять в термах и на форуме, смакуя, как сладкое.
Если останется стоять — упадёт. Здесь. Перед Юпитером. Перед всеми. Это будет еще хуже.
От любого исхода мне страшно и хочется убежать прочь из храма.

Преторианцы не шевелятся, но старший смотрит на командира с выражением человека, который видит, как тот тонет и не может помочь.

— Злые языки говорят, — произносит сенатор с мягкой заботой, — что командующий преторианской гвардией страдает от... головных болей. Иногда таких сильных, что он не может думать. Не может... командовать? Я пришлю тебе моего лекаря. Он творит чудеса с таким... недугом.

«Недуг». Не «рана».
Рана, полученная в битве за Рим — это честь. Ей гордятся. Недуг — что-то скользкое.
И вижу, как Люций это слышит. Слово входит в него, будто нож.

— Да будет к тебе милостив Юпитер. — Сульпиций склоняет голову и разворачивается, чтобы уйти победителем.

— Гней! — окликает префект негромко, но в голосе лязгает железо.

Сенатор останавливается.

— Вчера в Остию вошла «Исида»... — Люций сглатывает, борясь со спазмом. — Зерновоз из Александрии.

Скука слетает с лица Сульпиция.
— Я не понимаю, о чём ты.

— Хозяин корабля оказался разговорчив. Несколько часов в подвалах на Виминале развязывают язык лучше фалернского, — Люций достаёт из тоги свиток. — Он назвал имя человека, заплатившего за то, чтобы корабль встал на якорь, не дойдя до порта.

Тишина становится вязкой. Спекуляция хлебом. Преступление против величия Рима. Я слышала от отца, что за это бросают ко львам.

— Чтобы цены на пшеницу взлетели к играм. Голодный плебс — как факел. И я знаю, кто держит его, — Люций ударяет свитком по ладони. — Есть таблички с личной печатью заказчика. Львы. Вцепившиеся друг другу в глотки. Как на твоём перстне, Гней.

— Ты бредишь от боли, — цедит Сульпиций.

— Проверь. — Люций смотрит на него. — Доклад составлен. Император прочтёт его. К первой ночной страже. Если не решу иначе.

Сульпиций сужает глаза.

— Береги себя, префект, — тихо говорит он. — Надеюсь, боги даруют тебе достаточно сил, чтобы предстать перед судом, когда придет время.

У самых дверей он оборачивается.
Я понимаю, чего он ждёт. Грохота падающего тела. Суеты преторианцев над рухнувшим командиром.

— Vale, Гней, — выдыхает префект. — Я слышал... твои виноградники... в Кампании... дали прекрасный... урожай.

На лице Сульпиция — разочарование. Несколько ударов сердца назад этот человек едва стоял, но всё ещё держится.
Двери закрываются. Тяжёлый стук бронзы о бронзу.

Люций слепо нащупывает край жертвенника. Сжимает так, что перстень скрежещет по камню.
Ещё миг — и он рухнет. На глазах у преторианцев, у свидетелей, под сводами Юпитера.
Его снимут с должности до заката.
А отца — казнят.
Я могу остановить это.
Мысль вспыхивает, как молния.

С больным зубом Элии я пролежала полдня. С коленом Селены — час не могла ходить.
А здесь...
Я не знаю, что здесь.

Я смотрю на белое лицо Люция.
Даже если это сожжёт меня изнутри — я должна.
Шаг вперёд. Ещё один.
— Отдай мне это, — я перехватываю запястье Люция обеими руками.
Кожа под пальцами неприятно холодная.

Сначала — знакомое покалывание. Я почти успеваю вздохнуть с облегчением.
А потом — мир исчезает.
— Клаудия! — голос Марка доносится издалека, сквозь толщу воды.

Боль вливается в меня.
Это не ручеек. Это — чудовище.
Оно жило в нём двадцать лет. Пустило корни в каждый вдох.
Оно старше меня. Сильнее. Оно здесь хозяин — а я забралась в его клетку.
 — Уходи, — шепчу я.
Боль поднимается волной — и я тону в ней. Как  в детстве в озере, только рядом нет отца, чтобы спасти меня. Хватаю ртом воздух, которого нет. В глазах темнеет.
И, наконец, откуда-то из груди подниается тепло. Золотое. Тихое.
Моё.
Единственное, что у меня есть.

Я не знаю, как это делаю. Только знаю, что если остановлюсь, чудовище меня сожрёт.

И оно отступает.
Не уходит полностью, для этого нужен нож хирурга, а не мои руки,  но отползает в угол. Сворачивается там. Затихает.
На несколько дней или месяцев — я не знаю.

Люций выдёргивает руку так резко, будто я — раскалённое железо. Отшатывается. Жадно хватает ртом воздух.
На миг он просто стоит и смотрит в пустоту — растерянно, словно не узнаёт  мир без  гула. Пальцы дрожат и не находят привычной точки боли.
— Тихо… — выдыхает он. — Так… тихо…
Потом взгляд его находит меня. Не сразу — как будто ему нужно время, чтобы вспомнить, где он и кто я.

Растерянность исчезает.
Возвращается  знакомое — расчёт, холодный и точный.
Он смотрит на меня так, как полководец смотрит на карту, где обнаружился новый проход через вражеские горы.
Как охотник на след зверя, за шкуру которого платят золотом.
— Невероятно... — Люций сжимает кулак. Сильно. Уверенно. Без дрожи.
Выпрямляется, и оглядывает храм.

Десять свидетелей.
Жрец. Рабы у жертвенника.
Слишком много глаз видели, как он едва не упал.
Слишком много ушей слышали слова Сульпиция.
И все — все до единого — видели, как девчонка в шафранном платье коснулась его руки, и префект претория выпрямился, будто из него вынули нож.
К закату об этом узнает весь Рим.

Он делает лёгкий жест — два пальца, сведённые и резко разжатые в сторону дверей. Копья скрещиваются, отрезая путь к выходу.
— Кассий.
 Старший преторианец подходит, чеканя шаг.
— Сегодня в моём доме — пир в честь свадьбы сына.
— Да, префект.
 — Все гости храма приглашены, — Люций делает паузу. — Лично мной. Никто не откажет, верно?
— Никто не откажет.
— И никто не уйдёт до утра. Рим велик, ночью легко заблудиться. Или... оступиться. — Префект опускает голос до шёпота. — Если кто-то захочет отправить раба с письмом — напомни: я забочусь о безопасности своих гостей.

Преторианец салютует и разворачивается к выходу.

Двое свидетелей, уже скользнувших к дверям, натыкаются на скрещённые копья.
Один из них — худой старик в тоге  — открывает рот, чтобы запротестовать.
— Сенатор Сентий, — окликает Люций, не повышая голоса. — Я настаиваю на твоём обществе. У меня превосходный повар.
Старик отступает.


Марк подхватывает меня прежде, чем колени подгибаются окончательно.
Я вцепляюсь в его плечо.
— Ей нужен отдых, — говорит Марк. — Отец...
— Вижу.
Люций наклоняется, подбирает свиток с пола. Отряхивает пыль.
— Приказ, — он протягивает его мне. — Дело твоего отца приостановлено. Пока я жив — он дышит.
Фраза звучит как благодарность. И как предупреждение.
— Отведи её в лектику. Едем домой.

Краем глаза вижу преторианцев — они расступаются, освобождая нам дорогу.
Седовласый стискивает амулет на шее — грубая бронза, волчья голова — и губы его шевелятся беззвучно.

Молодой смотрит так, будто я обернулась горгоной. Рука поднимается, складывая пальцы в знак рогов против сглаза, но не завершает жест, продолжая таращиться.


Лектика.
Мягкие подушки. Запах благовоний — сандал и мирра. Занавеси задёрнуты, и полумрак обнимает как кокон.
Она покачивается, унося нас вниз по улицам.
Я срываю фату и швыряю на сиденье. Ткань падает огненным пятном.
Голова раскалывается. Перед глазами плывут чёрные мушки, и я не сразу понимаю, что дрожу.
— Какие ледяные, — Марк осторожно берёт мои руки и начинает растирать. Пальцы у него тёплые. — Боги, Клаудия. Что ты сделала?

Я моргаю — перед глазами вспыхивают чёрные точки. Потом всё становится слишком резким: складка на Марковой тунике, тень от его ресниц, даже пыль на коже.
— Я…
К горлу подступает тошнота. Судорожно сглатываю, прижимаю ладонь к губам. Марк тут же подаёт мне край своей тоги.
— Тише. Вот так. Смотри на меня.
— Я… — язык не слушается. Слова рассыпаются, как сухая глина. — Его. Боль. Я её…
— Забрала? — он договаривает за меня.
Киваю и движение отдаётся в черепе тупым звоном.
В голове — правильные слова, но между ними и языком — болото.
— Мой отец, — выдавливаю наконец, — если…
Я трясу головой, злясь на собственную беспомощность. — Я хотела…
Из глаз вдруг начинают бежать слезы и я закрываю лицо ладонями.
— Спасти, я понимаю, — шепчет Марк, прижимает меня к себе и я плачу, уткнувшись в его плечо.

Носилки покачиваются.
Где-то кричит торговец, предлагая горячие лепёшки.
Я отстраняюсь и вытираю лицо фатой.

— Может быть, теперь... может быть, твой отец будет ... — я не могу закончить мысль, но Марк понимает.

— У тебя в долгу? —  впервые в его голосе — настоящая злость, смешанная с паникой. — Ты думаешь, заключила сделку?
— Марк...
— Ты не понимаешь, — он понижает голос до шёпота, наклоняясь к моему лицу. — Если бы ты просто спасла ему жизнь, он бы отплатил золотом. Но ты показала, что можешь избавить его от единственного, чего он боится.
— Я не могла просто стоять.
Марк смотрит на меня — и в его взгляде вижу то, чего не видела раньше. Страх. Не за себя.
— Как давно ты... можешь так?— спрашивает он.
— С детства. Мать первая заметила. У неё болел зуб — так сильно, что она плакала. Я взяла её за руку, и... боль перешла ко мне. Потом я слышала её шёпот отцу: «В ней что-то странное. Нужно отвести её к жрицам».
— И?
— Отец сказал: жрицы задают вопросы. Вопросы рождают слухи. Слухи — доносы. Он запретил мне это делать.
— А ты?
— Иногда. Тайно. Но я никогда не брала так... так много.

Я смотрю на свои руки. Они всё ещё дрожат. Боги, отец был прав. Что я наделала.

Марк медленно выдыхает.
Достаёт свиток, который Люций сунул мне в руки. Чуть отодвигает кожаную занавеску — узкий луч солнца падает на пергамент.

Он быстро пробегает глазами по строчкам. И замирает.
— Невероятно. Здесь нет доклада. Нет допроса хозяина «Исиды». Нет описи табличек.
— Что?
Я смотрю на свиток, но буквы расплываются.
— Только приказ, — говорит Марк. — Твой отец будет содержаться в собственном доме под охраной. До особого распоряжения.

Мне требуется несколько ударов сердца, чтобы понять.
Люций стоял перед врагом с пустым свитком и заставил Сульпиция поверить, что держит в руках его смерть. Блефовал, пока боль раскалывала ему череп. Выиграл битву, не обнажая меча.

Я забираю приказ. Прижимаю холодный свиток ко лбу.
— У тебя есть ещё тайны? — спрашивает Марк.
— Нет.
Он не верит, но больше не спрашивает.

Я вспоминаю глаза молодого преторианца.
Может через много лет он будет рассказывать об этом дне в таверне.
История обрастёт деталями, которых не было. Я стану ведьмой. Или богиней. Или демоном в шафранном платье.
Рим любит истории.

Я отдергиваю занавесь.
Город проплывает мимо: золотой, шумный, безразличный.
Ему нет дела до девчонки в лектике.
Ему нет дела ни до кого из нас.
Он просто — Рим.
Вечный.