Попутчики до Владивостока

 
Июльская жара в Забайкалье в девяносто пятом году была какой-то особенно тягучей, почти осязаемой. Воздух в вагоне стоял такой плотный, что его, казалось, можно было резать ножом. Поезд №002 «Россия» медленно тащился по бесконечному перегону между Иркутском и Читой. Железо состава раскалилось на солнце до предела, и от стенок купе веяло сухим, тяжелым жаром, как от кухонной плиты в деревенском доме.

Вадим сидел у окна, неподвижно прижавшись лбом к пыльному, горячему стеклу в тщетной надежде поймать хотя бы слабую струю прохлады. Окно в купе заклинило намертво: за долгие годы службы его столько раз красили дешевой масляной краской, что рама намертво присохла к пазам. Вадим, как инженер-конструктор по образованию, машинально прикинул в уме: здесь нужно было приложить рычажное усилие не менее семидесяти килограммов, чтобы сорвать этот слой, но в таком мареве даже думать о физическом труде было тошно. Масла в огонь подливала мелкая угольная пыль, летевшая из тамбура, и неистребимый запах старого вагона, который не выветривался годами.

Вадиму было тридцать пять лет. Внешне он выглядел как самый обычный мужик того смутного времени: помятая клетчатая рубашка, растянутые спортивные штаны и дешевые тапочки. Но внутри он был натянут, как стальная струна под нагрузкой. Под рубашкой, прямо на голом теле, плотно сидел самодельный брезентовый пояс. В нем лежали деньги — тугие «котлеты» из стотысячных купюр. Это была вся его выручка за партию пуховиков, которую он три недели развозил по точкам.

Каждые десять минут Вадим невзначай касался живота через ткань. Он знал, что этот пояс — его единственная страховка и одновременно его приговор в случае неудачи. В девяносто пятом году возить такие суммы через всю страну было чистым безумием. Вадим не был бандитом или тертым коммерсантом. Еще четыре года назад он проектировал сложные узлы на оборонном заводе, высчитывал допуски и посадки, а теперь превратился в осторожного зверя. По звуку шагов в коридоре он пытался определить: идет ли это заспанная проводница или «крепкие ребята» вышли из соседнего вагона на охоту.

Напротив него на нижней полке сидела Анна Петровна. Женщина строгая, с аккуратным пучком седеющих волос и очень внимательными, проницательными глазами. Ей было пятьдесят восемь лет. Она всю жизнь преподавала русскую литературу в сельской школе под Хабаровском. Её выдавала идеальная осанка и привычка аккуратно складывать руки на коленях. Из багажа у неё был только старый фибровый чемодан с оббитыми железными уголками и большая матерчатая сумка, которую она постоянно придерживала ногой, словно там находилось что-то бесценное.

— Вы бы попили чего-нибудь, молодой человек, — негромко сказала она, заметив, как Вадим в очередной раз смахнул пот со лба. — В такую жару сердце может не выдержать, сосуды ведь не железные. В коридоре титан уже закипел, я видела, как люди с кружками пошли.

Вадим вздрогнул от неожиданности. Ему казалось, что его внутренняя тревога и тяжесть пояса заметны всем окружающим, но голос женщины звучал спокойно и по-доброму.

— Да, пожалуй, вы правы, — хрипло ответил он. — Пойду за чаем. Вам принести?

— Буду очень признательна, — мягко улыбнулась она.

Вадим встал, чувствуя, как брезентовый пояс неприятно потянул кожу. У титана в конце вагона было еще жарче. Он взял два стакана в тяжелых подстаканниках с потускневшим гербом СССР. Сахар выдавали в маленьких прямоугольных упаковках по два кубика. Вернувшись, он осторожно поставил один стакан перед Анной Петровной на поцарапанный столик.

— Вот, угощайтесь. С горячим чаем оно как-то привычнее жару переносить.

— Спасибо, Вадим. Вы добрый человек, хоть и стараетесь казаться суровым и закрытым ото всех.

Она начала неспешно доставать провизию. Это был целый ритуал. Сначала на столик легла чистая полотняная салфетка, поверх неё — вчерашняя газета. Затем появились вареные яйца и соль в обычном спичечном коробке. Из глубины сумки она извлекла два увесистых шмата свиного сала, аккуратно перевязанных суровой бечевкой. Вадим заметил, что рядом с салом в сумке лежал потрепанный томик Чехова. Это странное соседство — жирного чесночного сала и высокой классики — показалось ему самым точным символом их нынешней перекошенной жизни.

— К сыну еду, — пояснила она, заметив его взгляд. — В часть под Борзей его распределили. Алешенька мой — поздний ребенок, вымоленный у судьбы. Я его почти в сорок родила, когда уже и надеяться перестала. Рос болезненным, я над ним как наседка все годы дрожала, а теперь вот — офицер, лейтенант. Пишет редко, но я же мать, я по наклону букв чувствую: несладко им там. Кормят плохо, довольствие задерживают месяцами. Вот, везу ему домашнего, чтобы хоть немного сил набрался. Сама солила, по нашему семейному рецепту.

Она начала ловко очищать яйцо. Скорлупа мелкими чешуйками ложилась на газетный заголовок, кричащий о какой-то очередной денежной реформе.

— Садитесь, покушайте со мной. У меня и хлеб свой, деревенский, он долго не черствеет.

Вадим помедлил. Инстинкт шептал ему: «Молчи, не сближайся с попутчиками!», но человеческая тоска по нормальному разговору перевесила. Он сел на край полки, стараясь не выпячивать живот.

— Я ведь тоже не просто так по стране мотаюсь, Анна Петровна, — начал он тихо. — По образованию инженер. В КБ сидел, графики чертил, думал, созидать буду, ракеты новые в небо пускать. А в девяносто первом всё в одночасье посыпалось. Завод встал, заказы отменили. Дочке тогда три года всего было, жена в садике за гроши работала. Пришлось выбирать: или диплом на стенку вешать и на воду переходить, или на рынок идти барахлом торговать.

Он откусил кусок сала с хлебом. Оно было изумительным. Реальный вкус еды немного притупил вечное, въевшееся под кожу чувство опасности.

— Сначала страшно было до жути. Первый раз через границу с баулами шел — руки тряслись так, что зажигалку удержать не мог. Чувствовал себя последним спекулянтом. А теперь я — «челнок». Вся жизнь в поездах, на рынках да в гостиницах. Дочка уже в школу пошла, а я её только на маленьких фото в кошельке вижу. Вот везу сейчас деньги, хочу во Владивостоке машину взять, «японку» подержанную. Перепродам дома — будет семье на зиму подспорье. Так и крутимся, как белки.

Анна Петровна слушала его очень внимательно, не перебивая.

— Знаете, Вадим, — сказала она. — Я ведь всю жизнь в школе проработала. Рассказывала детям про честь, про совесть, про служение идеалам. А теперь мне страшно за них. Один мой бывший ученик, отличник был, стихи писал, теперь на вокзале сигаретами поштучно торгует. Другой — в охранники к бандитам пошел, ходит теперь в кожанке с абсолютно пустыми глазами. Мы как будто в густом тумане все оказались. Вроде и страна та же, а правила жизни стали волчьими. Кто наглее и беспринципнее, тот и прав. А где же душа человеческая? Я вот еду к Алеше и боюсь его не узнать. Боюсь, что эта армейская злоба вытравят из него всё то доброе, что я в него столько лет вкладывала.

— Не вытравит, поверьте, — твердо сказал Вадим. — Если корень у человека крепкий, то никакое дерево не завалится. Вы ему шмат сала привезли и Чехова — это ведь не просто вещи. Это знак, что дома его любят, что он не один в этой забайкальской степи. Это его и удержит на плаву.

За окном потянулась бесконечная сибирская тайга. Могучие лиственницы стояли плотной, равнодушной стеной. В лучах заходящего солнца лес казался багровым и каким-то тревожным. Вадим смотрел в окно и думал: сколько судеб здесь было перемолото за эти годы? Тайга в девяностые была местом, где люди исчезали без следа, где закон кончался вместе с рельсами.

— Знаете, — продолжал Вадим, — я ведь часто думаю всё это бросить. Устроиться куда-нибудь сторожем, лишь бы спать по ночам спокойно и не вздрагивать от каждого хлопка двери в тамбуре. А потом посмотрю на жену, на дочку — и снова в дорогу, снова в Иркутск. Пояс этот брезентовый... он мне уже как часть тела стал, хоть и натер кожу до болячек. Это мой единственный шанс на то, что моя семья не пойдет по миру. Остановился — значит пропал.

— Тяжело это, — вздохнула Анна Петровна. — Мы все сейчас на самом пределе. Но вы старайтесь не очерстветь сердцем, Вадим. Деньги — дело приходящее, сегодня они есть, а завтра их очередная инфляция в пыль превратила. А то, что вы внутри себя сохраните — достоинство и верность близким — это и есть настоящая ценность.

Поезд резко дернулся, заскрежетал тормозными колодками. Состав встал на каком-то безымянном полустанке посреди леса. Тишина, наступившая после многочасового металлического грохота, была почти оглушительной. Слышно было, как где-то в лесу кричит птица и как гудит шмель, случайно залетевший в открытую дверь тамбура.

— Опять кого-то важного пропускаем, — Вадим выглянул в коридор.

— Ничего, — тихо ответила учительница. — Зато тишина какая. Дайте глазам отдохнуть от мелькания. В тишине иногда самые важные мысли приходят.

Вадим прикрыл глаза. В этот момент он остро почувствовал, насколько они похожи. Два человека из другой эпохи, пытающиеся выжить в этом хаосе. Инженер, вынужденный стать кочующим торговцем, и учительница, ставшая курьером материнской любви. Оба ехали через дикую тайгу, везя в своих сумках то, что помогало их близким держаться.

— Вы во Владивостоке где остановитесь? — спросила она.

— У знакомых на окраине. Машину выберу — и сразу в обратный путь. Дорога через Хабаровск сейчас очень тяжелая, рэкет на трассах лютует. Надо будет в колонну прибиваться к другим перегонщикам, так безопаснее. Одному соваться на перегон — дело гиблое.

— Берегите себя. Вас дома очень ждут. А Алешка мой... — она запнулась, голос её дрогнул. — Он ведь у меня единственный свет в окне. Муж на заводе сгорел быстро, инфаркт в девяносто втором, когда их цех опечатали. Не выдержало сердце у человека, который привык работать честно. Так что мы вдвоем с сыном в этом мире остались. Вот и тяну его, пока силы есть.

Вадим посмотрел на её натруженные руки и вдруг отчетливо понял, сколько тихой, несгибаемой силы в этой немолодой женщине. Она не жаловалась на судьбу. Она просто делала то, что считала своим долгом.

— Анна Петровна, вы, если что... если в Борзе совсем туго станет, вы мне напишите обязательно. Вот мой адрес в Уссурийске.

Он вырвал страницу из блокнота и быстро набросал адрес.

— Мало ли что в жизни повернется. Я часто по этой трассе мимо проезжаю. Может, передать что сыну надо будет. Мир ведь не без добрых людей.

Она приняла листок очень бережно и убрала в старый кошелек.

— Спасибо, Вадим. Я верю, что всё у нас наладится. Не может так долго тьма над землей стоять.

Поезд вздрогнул и медленно тронулся. Снова начался привычный ритм: ты-дык, ты-дык. Солнце окончательно скрылось за далекими сопками, и в купе ворвались густые сумерки. Лампочка под потолком тускло замерцала, освещая пустые стаканы.

Вадим забрался на верхнюю полку. Пояс привычно давил на ребра, напоминая о грузе. Но сейчас он не чувствовал себя таким безнадежно одиноким. Он думал о том, что через пару дней увидит море и купит дочке тот самый подарок, о котором она мечтала.

А на нижней полке Анна Петровна сидела в темноте, глядя в окно на редкие огни лесных станций. Она везла сыну домашнее сало и свою веру в то, что он вернется домой живым и честным человеком.

Тайга расступалась перед тяжелым составом. Впереди были тысячи километров пути, неизвестность и трудная жизнь, которую им всем еще предстояло прожить до самого конца, стараясь не потерять свое человеческое лицо. Поезд №002 «Россия» продолжал свой бег, связывая воедино разорванную страну и судьбы двух случайных попутчиков.