Винтовка на троих

     Я помню тот вечер с удивительной ясностью, хотя с тех пор прошло почти полвека. Свет от лампочки падал на пергаментные руки деда, лежавшие на столе.
     Мой дед, Александр Фёдорович, смотрел куда-то во двор, за окно, где уже стемнело. Его ответы были медленными и тягучими, как вечерняя тень.
— Дед, а ты в боях участвовал? — допытывался я, десятилетний, подпирая кулачками щеки.
— Участвовал, — проговорил он, словно пробираясь через густой туман времени.
— А автомат у тебя был?
— Нет. Только винтовка. И шесть патронов.
      Я нахмурился. Это не вязалось ни с книжками, ни с фильмами, где наши солдаты поливали фашистов свинцом из ППШ.
     — Винтовка была одна на троих, — добавил дед совсем тихо. Мы сидели в окопах и ждали, когда убьют товарища с винтовкой, чтобы взять его винтовку и начать отстреливаться. — Из тысячи человек нас тогда тридцать осталось.
      Это «нас тогда» прозвучало так, будто он до сих пор был там, с теми тридцатью. Но я не понимал этого. Моё детское сердце жаждало подвигов, а не историй о нехватке оружия. Я вновь еще раз попытался выпросить героическую биографию.
— Деда, а ты после этого боя в разведке служил? — спросил я в последней надежде.
— Нет. В госпитале. На машине, шофером.
Разочарование было горьким, как неспелая ягода. Шофер… Это же не разведчик. И снова тот же вопрос, уже почти отчаянный:
— Дед, а у тебя автомат-то хоть потом был?
— Нет. Всю войну с винтовкой.
       Казалось, тема исчерпана. Но, помолчав, дед вдруг начал говорить сам.
Говорил ровно и буднично, а я слушал, и постепенно в моей голове складывалась другая, страшная картина.
— Возил на передовую снаряды, медикаменты, продукты. А обратно — раненых. Дорогой не едешь, она всегда простреливается. По полю везешь. Стараешься не трясти, но это трудно. Надо быстрее. Приезжаешь в госпиталь, а два-три раненых уже помрут.
       Он сказал именно «помрут», а не «умрут». Это простонародное, тяжелое слово навсегда врезалось мне в память.
— А сколько ты раненых вывез. Человек сто, двести? — не унимался я тогда.
— Сто.... двести… — повторил тихо  дед. И, помолчав, добавил: — Нет, наверное, тысячи две.
      Я не оценил этих тогда цифр. Я мысленно примерял на деда плащ-палатку разведчика, но тот никак не надевался. Война деда была какой-то «неправильной», серой, не героической. И тогда мне показалось, что дед просто… забыл. Немудрено – прошло ведь больше тридцати лет. Он жил своей тихой жизнью на пенсии.  Работал пастухом, пас сельский скот, потом – на насосной станции. А та страшная, настоящая война стерлась из памяти.
       Я не думал тогда о том, что у него было три брата, и ни один из них не вернулся домой. Что его мать, наша прабабушка, баба Дуня, всю оставшуюся жизнь ждала их у калитки. Об этом я написал в другом рассказе («Баба Дуня»).
       Сейчас, много лет спустя, я прекрасно помню тот разговор. Вижу его в мельчайших деталях. И понимаю, насколько жестоко я ошибался.
        Дед ничего не забыл. Он просто хранил ту войну внутри — не парадную, а настоящую. Он вспоминал не стремительные атаки, а долгий, изматывающий труд, где подвиг измерялся не метрами отвоеванной земли, а спасенными жизнями. Его «тысячи две» — это две тысячи человек, которых он вырвал из огня и вывез по разбитым полям, рискуя каждую секунду.
Я вырос и узнал, что такое «одна винтовка на троих» в 1941-м. Я прочитал, как гибли целыми ротами и как к 1943 году только разведка теряла тысячи человек. Подвиг деда был не в том, чтобы отнять жизнь, а в том, чтобы ее сохранить — снова и снова, рейс за рейсом.
        Александр Фёдорович умер в 1999-м году в Угловском районе Алтайского края, в селе Топольное, прожив почти 87 лет. Он унес с собой множество тихих, непарадных историй. Но главную правду я услышал тогда, в конце семидесятых. Правду о том, что война — это не про автоматы. Она про «помрут». Про «одна на троих». Про трёх братьев, которые не вернулись. И про две тысячи спасённых жизней, которых однажды мальчишка-внук в своём разочаровании даже не посчитал за подвиг.
      Теперь я считаю. И горжусь. Не выдуманным разведчиком, а настоящим человеком, который всю войну был простым шофером в звании рядовой, и сделал, возможно, больше, чем иной герой.
      Великая Отечественная прошла по нашей семье не грохотом салюта, а монотонным гулом шин и урчанием полуторки по полевой дороге. И я наконец услышал эту музыку. Музыку жизни, которую мой дед провёз сквозь ад.