Ведьма из Краматорска. Глава6

                Глава 6


Панасюк находился в своем кабинете в своей любимой позе, он повернул голову и посмотрел на часы. Было уже шесть часов вечера. Тяжелое, давящее предчувствие, сковывавшее его с утра, превратилось в настоящую пытку. Ляна Крюгер не выходила у него из головы. Ему казалось, что она постоянно находится рядом с ним, постоянно наблюдает за его действиями. Он не мог успокоиться, сердце сжималось ледяными тисками. Боковым зрением он замечал какое-то странное движение вокруг его, как наваждение. Что там с Сикорским?
Он взял телефон и набрал его номер. Телефон временно недоступен. У него опять стала начинаться паника, накатывая на него с новой силой. Может быть правда, что с ним что-то уже случилось? Почему он не отвечает? Тут поневоле сам голову потеряешь. Что же делать?
Он вышел из  кабинета и спустился на первый этаж в дежурку.
- Сводки за сегодня покажи, - обратился он к дежурному Поливанову, пытаясь скрыть дрожь в голосе.
Тот подал ему папку. Когда Панасюк он открыл ее, то сразу выронил папку  на пол. Первое же сообщение было лаконичным и страшным –  на трассе Славянск – Краматорск обнаружен труп офицера НАТО Кшиштофа Сикорского с взрывными ранениями. Дальше уже он читать не мог. Дежурный с изумлением смотрел на него, видя его мертвенную бледность и широко открытые от ужаса глаза.
- Пан майор, с вами все в порядке?
Но Панасюк его уже не слышал. Он медленно, как автомат, развернулся и побрел обратно к лестнице к своему кабинету. В ушах у него стоял оглушительный звон, а в мозгу сидела гвоздем одна единственная, уничтожающая мысль, которую он повторял про себя шаг за шагом.
ОН УМЕР! СЕГОДНЯ!  А ЗАВТРА УМРУ Я! 

…..

Тяжесть была первой и единственной реальностью. Она давила на затылок, висла свинцовым грузом на веках, густела вязкой патокой в жилах. Сознание возвращалось Панасюку не вспышкой, а медленным, мучительным  всплытием со дна глубокого и илистого омута.  Он с трудом оторвал  голову от липкой столешницы, и мир поплыл, закружился в вальсе тошноты и боли. Перед его затуманенным взглядом, прямо под носом, стояла пустая бутылка из-под горилки, как памятник собственному безумию. Стекло отливало тусклым, зловещим блеском в слабом свете, пробивающемся сквозь щели в шторах. Голова раскалывалась на тысячи острых осколков, каждый удар пульса в висках отзывался оглушительным грохотом где-то в основании черепа. Это было жуткое, всепоглощающее  похмелье, состояние, когда кажется, что тело тебе больше не принадлежит, а стало враждебной отравленной территорией.
Он не помнил, чем закончилась вчерашняя попойка. В памяти зияла, черная, зияющая дыра,  провал, из которого не выудить ни одной внятной картины. Сплошной черный занавес. Это беспамятство пугало его больше самой боли. Что он мог натворить?  Сушняк сдавливал глотку могучими тисками, будто внутри все было выстлано наждачной бумагой. Он взял пакет с соком, жадно поднес его к губам, но из горлышка вылилась лишь жалкая капля, оставившая на языке бесполезный след. Какая досада! Пустой! Отчаяние, мелкое и противное, заскрежетало внутри него. Тогда его глаза нашли спасение. На подоконнике, среди груды бумаг, стояла  банка из-под соленных помидоров. На дне плескался мутный, желтоватый  рассол  с плавающими пряными травами и крошечными кусочками чеснока. Он наслаждением сделал несколько жадных глотков. Солено-кислая жидкость обожгла  горло, но почти мгновенно жжение сменилось облегчением. Все-таки рассол штука хорошая. Стало немного, совсем чуть-чуть, полегче. Тело хотя бы перестало ныть так тотально, боль в голове отступила, превратившись из острой в тупую, фоновую. Через штору в окне уже пробивался утренний рассвет. Посмотрел на настенные часы. Шесть двадцать. Мысль о том, что можно еще поспать, показалась ему единственно верной в этом мире страданий. Он с трудом доковылял до дивана, и не раздеваясь, упал головой на подушку. Единственным желанием было провалиться обратно в небытие.
Только закрыл глаза и сознание сразу уплыло, будто провалилось в глубокий, темный омут. Однако вдруг неожиданно открыл глаза. Резко, без предварительной медлительности пробуждения.  Его сознание было кристально ясным, а тело – легким и послушным. Это было так странно, так неестественно после недавней тяжести, что сначала он не понял, что происходит. Почему такой яркий свет?  Он лежал на диване и смотрел в потолок. Весь его кабинет был наполнен солнечным светом. Пылинки танцевали в золотых лучах, словно мириады крошечных живых существ. Уже день? Как он так долго проспал? Надо же на планерку. Он быстро вскочил на ноги и сразу отметил, что все ощущения похмелья чудесным образом исчезли. Никаких болезненных симптомов не было. Голова работала удивительно ясно. Он подошел к двери, открыл ее и выглянул в коридор. Никого не видно.  Тишина стояла абсолютная, звенящая, давящая. Не было слышно ни привычного гула голосов из кабинетов, ни звона телефонов, ни стука клавиатур. Эта тишина была неестественной, мертвой. Он пошел по коридору и его ботинки гулко отдавались по бетонному полу, нарушая жутковатый покой. Почему-то все двери кабинетов были открыты настежь, он стал поочередно заглядывать в каждый, однако в них никого не было. В одном кабинете на столе  дымилась остывавшая чашка чая, в другом – в пепельнице дымилась недокуренная сигарета.  Куда все подевались? Тревога острая и колючая, стала сжимать горло, уже не из-за похмелья, а из-за нарастающего, животного страха.
Он почти бегом спустился на первый этаж и подошел к кабинету дежурного. Его тоже не было. Такого быть не могло. Дежурный не имел права покидать пост ни при каких обстоятельствах. Никогда! Мониторы на столе мигали экранами, рация также молчала. Он подошел к входной металлической двери, подергал за ручку, но она не открывалась. С недоумением он прошел по кабинетам первого этажа. Та же самая картина. Открытые двери. Никого нет. Здание превратилось в идеальную ловушку, из которой не было выхода. «Хорошо, все будет хорошо. Все будет хорошо. Я это знаю, знаю» - заиграла песня Сердючки в каком-то радиоприемнике. Этот контраст между идиотским оптимизмом из динамиков и леденящей душу реальностью был настолько жутким, что у Панасюка по спине пробежали мурашки. Это была не просто музыка. Это было насмешкой, зловещим саундтреком к его кошмару. 
Он, как загипнотизированный,  вернулся к дежурке и его взгляд, блуждающий  и потерянный, упал на информационный стенд. Обычно там висели приказы, записки, объявления. Сейчас же там висел только лист бумаги формата А4 с черной рамкой. НЕКРОЛОГ.         
Сердце в его груди не заколотилось – оно словно остановилось, замерло на один ужасающий миг, а потом рвануло с такой бешеной силой, будто оно сейчас вырвется из груди. Кровь отхлынула от лица, в ушах поднялся оглушительный шум.
На листе была его фотография. Он в парадной форме майора с наградами, которые он получал с такой гордостью. Он смотрел на себя серьезным, немного усталым взглядом.  В углу траурная лента и стандартный текст соболезнования. Но его мозг отказывался воспринимать слова. Он выхватил главное:  «Панасюк Тарас Николаевич». И дата смерти «21 августа 2025 года».  «Этого не может быть! Это просто галлюцинация: Все это нереально...» – пытался убедить себя Панасюк. 21 августа 2025 года – это же сегодняшняя дата. Но лист бумаги был настоящий. Фотография была настоящей. Эта дата, выведенная аккуратным шрифтом, жгла его глаза. Он пятился от стенда, не в силах оторвать взгляда от своего посмертного изображения. Его дыхание стало прерывистым и свистящим.  Весь мир сузился до этого листа бумаги. И тогда из его груди вырвался  жуткий вопль. Нечеловеческий, полный абсолютного, неконтролируемого ужаса. Он разнесся по коридору и вскоре достиг такой силы, что, как ему показалась, стены  зловеще загудели в ответ.
Панасюк кинулся прочь, назад, в свой  кабинет, как к последнему убежищу. Он влетел в дверь, запыхавшись, и замер на пороге, не в силах сделать  и шага.  В дальнем углу кабинета, прямо под потолком  на крюке висело тело в форме. Ноги не доставали  до пола, человек содрогался в конвульсиях и хрипел, из горла вырывался хриплый, булькающий звук.  На полу перед ним лежал на боку опрокинутый табурет. Леденящий ужас сковал все тело Панасюка. Он не мог пошевелиться, ни мог отвезти взгляд. Он понимал, что видит, но мозг отказывался это принимать. И тогда тело на веревке совершило плавное, неестественное движение и повернулось к нему. На него смотрело его собственное лицо. Бледное, с выпученными глазами и высунутым набок языком. И это лицо… улыбнулось. Мертвые, стеклянные глаза были наполнены невыразимым, сатанинском злорадством. Уголки синих губ изогнулись в жуткой гримасе. И кабинет наполнился дьявольским хохотом – низким, раскатистым, безумным, который проникал прямо в душу. Панасюк  сам захотел закричать, но не смог. Его голосовые связки онемели, горло сжалось в тугой, беззвучный узел. Он мог только смотреть в глаза своего двойника, в глаза собственной смерти.
В этот момент он проснулся и обнаружил себя, лежащим на диване.
 «Слава Богу! Это был только сон», - первая связная мысль пронеслась в его голове, принося с собой волну всепоглощающего, сладчайшего облегчения.  Он тяжело дышал, ощущая, как бешено колотится сердце, а по телу пробегает мелкая, нервная дрожь. Он лежал и не мог пошевелиться, пытаясь осознать границу между жуткой реальностью сна и тусклой реальностью яви. Но таких явных и реалистических снов раньше никогда не было. Он пытался успокоить себя, что это просто игра разгоряченного похмельного мозга, но из этого ничего не выходило. Его била нервная дрожь. Он пытался успокоиться, но из этого ничего не выходило. Никогда раньше он даже не предполагал, насколько изнурительным может быть постоянное чувство страха.
Панасюк медленно с усилием сел на диване, потирая дрожащими руками лицо, пытаясь стереть с него остатки кошмара. Он тяжело вздохнул и поднял голову. Его взгляд упал на угол кабинета. Там, где в сне висел его двойник, в реальности, на том самом крюке,  висела толстая, скрученная  веревка, свитая в аккуратную петлю. Она медленно раскачивалась, словно кто-то до нее только что дотронулся. А на полу под ней  стоял тот самый деревянный табурет. Он опять похолодел от ужаса. «Неужели сон продолжается» - промелькнуло в его голове. Он вскочил на ноги и повернулся к выходу, чтобы убежать из этого страшного места. Единственным желанием было немедленно, сию секунду убежать из этого кабинета, из этого здания, вырваться на свежий воздух, к людям, к реальности.  Но замер от неожиданности. На пороге кабинета стояла – ЛЯНА КРЮГЕР. На лице у нею была  зловещая улыбка. В ее глазах светилось торжество и что-то нечеловеческое, потустороннее.
- Я пришла за тобой! – и раздался ужасающий его смех.  Тот самый смех,  что наполнял его кабинет в кошмаре. Этот звук парализовал его окончательно.   
Ляна двинулась ему навстречу. Панасюк, не осознавая своих действий, стал пятится назад с выпученными глазами. Лицо его превратилось в окаменевшую маску ужаса. В это время веревка на крюке стала растягиваться, как будто была резиновой. Смертельная петля плавно поползла по воздуху, извиваясь словно змея, накинулась на шею Панасюку. Прикосновение веревки было обжигающе холодным. Он вскрикнул от неожиданности и ужаса, но звук застрял в горле. Петля затянулась молниеносно и сильно, сдавив ему горло стальным обручем.  Затем веревка стала сокращаться, подтягивая его к крюку. Он уперся ногами в пол, пытаясь сопротивляться, но сила, тянущая его вверх, была неумолимой и сверхъестественной. Он отчаянно забился, его руки рванулись к шее, веревке, пытаясь разжать мертвую хватку, но пальцы скользили по жестким волокнам, не в силах ничего сделать. Он почувствовал, как его пятки оторвались от пола, а петля все глубже и глубже впивалась в шею, перекрывая кислород.  Он хотел закричать так, чтобы его услышали во всем городе, чтобы этот крик разрушил его кошмар. Но внутри у него все молчало. Его существо, его душа, раздавленные непостижимым  ужасом, не могли издать ни звука. Из его сжатого горла вырвался  лишь протяжный тоскливый вой, идущий из самых глубин его существа. Это не был крик о помощи. Это был стон самой смерти.

…..

Осознание пришло не мгновенно. Оно просочилось в то, что осталось от его сознания, медленно и неумолимо, как ледяная вода просачивается в трюм тонущего корабля. Тарас Панасюк знал, что он мертв. И в то же время... мертв не совсем. Это было не знание, добытое разумом, а фундаментальная, неоспоримая истина, отлитая в самой сердцевине его угасшего существа.
Он отчетливо помнил, как умирал, болтаясь в петле, неистово борясь за глоток воздуха, который так и не пришел. Оглушительный набатный стук собственной крови в висках, становившийся все громче, пока не превратился в сплошной гул. И затем   над ним сомкнулась  холодная, безвоздушная  темнота.
Но это была не тьма вечного забвения, а нечто другое... Он продолжал существовать и его сознание оказалось запертым, замурованным в холодной скорлупе его тела, как в самой надежной и самой ужасной из темниц.
Сперва он никак не мог свыкнуться с тем, что продолжает осознавать все происходящее вокруг него. Он продолжал висеть в петле, глаза были открыты и неподвижно смотрели перед собой. Но он не мог определить, сколько времени провисел таким образом. Время потеряло для него всякий смысл. Если не считать способности созерцать происходящее, в остальном он был как бы отделен от своего тела, будто теперь оно принадлежало кому-то другому. Панасюк ничего не чувствовал и ничего не слышал. Он не дышал. И не мог пошевелиться – даже двинуть мизинцем. Его нервная система молчала, как выключенный телевизор. Он был отделен от своей физической оболочки тонкой, но непреодолимой гранью.
Он был мертв. Но мертв как-то... не до конца.
Навсегда исчезли боль и страх, та паника, что разрывала его перед смертью, испарилась, оставив после себя лишь гнетущую, тяжелую пустоту.  И теперь у него оставалось лишь одно чувство – горькое, глубочайшее сожаление от своей прошлой жизни. Все моменты жизни протекли передним как кадры кинофильма нескончаемым потоком. И теперь эта жизнь закончилась  нечеловеческим ужасом  и смертью.
Неожиданно Панасюк осознал, что его тело начало передвигаться, без какой-либо команды с его стороны, без малейшего участия его воли.   Хотя он по-прежнему ничего не чувствовал физически, ему удалось понять, что веревка на шее начала самостоятельно развязываться и тело мягко, почти невесомо, опустилось на пол.
Панасюк  видел все с точки зрения своего обмякшего тела. Он  бесстрастно обозревал окружающую обстановку своего кабинета. Затем он почувствовал, что руки и ноги стали двигаться без его воли. Он раскачивающейся походкой, будто матрос на палубе во время качки, направился к входной двери, протянул руку, открыл дверь и вышел в коридор.  Коридор был пуст. Дойдя до лестничного пролета, спустился по лестнице на площадку первого этажа и направился к кабинету дежурного, дверь которого была приоткрыта. Тело вошло внутрь. За столом, склонившись над каким-то рапортом,  сидел сержант Максименко. Услышав шаги, он поднял голову. Улыбка мгновенно сошла с его лица, сменившись изумлением, а затем – медленно нарастающим, инстинктивным ужасом. Вид вошедшего майора был неестественным. Бледное лицо, безжизненный взгляд, необычная походка Панасюка сразу напомнили ему фильмы про зомби, один в один. У него возникло ощущение, что на него повеяло сырым могильным смрадом, словно из глубины старого склепа.
- С вами все нормально, пан майор? – вежливым голосом спросил сержант. Он даже не мог себе представить, что это были  последние слова в его жизни. Тело Панасюка не ответило и подошло к столу. Его рука протянулась, взяла канцелярские ножницы. Максименко даже не успел понять, что происходит, он лишь увидел, что бледная рука майора совершает короткий и резкий тычок в его лицо. Острая боль, мгновенная и ослепляющая, пронзила его правый глаз. Он не закричал сразу – шок был слишком сильный. Он почувствовал, как металл с хрустом пробивает его глазное яблоко, проходит глубже, вонзаясь во что-то мягкое, горячее внутри черепа. Только тогда из его  горла вырвался короткий, хриплый звук, больше похожий на стон, чем на крик. Он даже не успел по-настоящему испугаться. Сознание погасло мгновенно. Он опрокинулся назад вместе с креслом, рухнув на пол. Ноги его судорожно дернулись несколько раз, а из разрушенной глазницы хлынул густой поток крови, залившей половину лица и пол. Он встретил свою смерть, так и не поняв, почему его начальник, майор Панасюк, вдруг убил его.
Тело Панасюка нагнулось и вытащило из висевших на поясе Максименко ножен кинжал  с длинным лезвием,  развернулось и направилось  в коридор, словно выполняя какую-то неведомую, зловещую программу. Оно проходило возле каждой двери, дергало за ручку. Все двери были заперты. Тело поднялось на второй этаж и заметило закрывающуюся дверь туалетной комнаты. Покачивающейся механической походкой тело зашло в туалет. В туалете было тихо, пахло сыростью и хлоркой. За одной из кабинок слышался шум. Тело подошло к кабинке и резко дернуло за ручку. Дверь открылась,  вырвав задвижку с громким щелчком.  На унитазе со спущенными штанами сидел капитан Бойко. От растерянности он выронил на пол телефон, по экрану которого он читал новости. Вид стоящего перед ним Панасюка с кинжалом в руке привел его в состоянии шока. Глаза его расширились от ужаса. Паника, гнездившаяся в его душе, готова была выплеснуться наружу громким, пронзительным воплем. Но горло свела судорога. Он мог только смотреть в эти стеклянные, мертвые глаза. Тело Панасюка сделало шаг вперед и нанесло удар кинжалом в грудь Бойко. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Он подставил руку, пытаясь защититься. Лезвие ударилось в левую руку капитана и отклонилось в сторону, скользнув по ребрам и оставив глубокую кровоточащую  рану. Кровь брызнула на колени Бойко и белые стенки кабинки.
-Ты что!? – только успел крикнуть он. Это был крик непонимания, отрицания происходящего. Его мозг отказывался верить в эту кошмарную реальность. Ответом стал второй удар. Быстрый, точный, не оставляющий времени на реакцию. Кинжал вошел глубоко в грудь в область сердца. Острая боль сменилась давящим, разрывающим ощущением внутри. Бойко почувствовал, как его легкие наполняются теплой, вязкой жидкостью. Перед глазами капитана все поплыло, потемнело.   И только тогда он издал жуткий вопль, подобный страшному завыванию умирающего зверя, – настолько громкий и долгий, насколько позволяли его легкие и голосовые связки. Этот звук был полон безысходного ужаса, отчаяния, боли и горечи невыносимой утраты. Тело Панасюка нанесло третий, контрольный, удар кинжалом и крик оборвался.  Бойко беспомощно сполз на пол, орошая кафель алой кровью. Его глаза, еще секунду назад полные ужаса, остекленели и застыли, уставившись в потолок.
Тело    Панасюка развернулось и вышло в коридор, проходя по которому дергало ручки дверей. Открылась дверь в канцелярию. За столом сидела Люба Степанова, что-то записывая в журнале и не поднимая головы. Она услышала шаги, но не подняла сразу глаз. Решив, что это кто-то из коллег. Тело Панасюка направилось к ней и подошло вплотную к столу.  Степанова подняла глаза и  недоумение на ее лице превратилось в гримасу чистого, животного ужаса. Она смотрела в его глаза.  Большие и круглые, холодные и хрустальные. Зрачки – как две огромные черные дыры, ведущие в хаос, не знающий разума, не признающий реальности. В эту же секунду ледяные пальцы крепко схватили ее за горло и стали беспощадно душить. Они схватили с такой силой, что у нее сразу перехватило дыхание. Началась отчаянная, молчаливая борьба. Она попыталась вырваться, начав отчаянно брыкаться ногами в надежде ударить и оттолкнуть его, но все ее выпады не достигали цели – ноги били только по воздуху. Тогда она широко раскрыла рот, чтобы закричать о помощи, но из горла вырвался лишь едва слышный хрип. Вцепившись в эти резиновые пальцы, по каплям выдавливающие из нее жизнь, Степанова начала раздирать их ногтями, но все было бесполезно. В жутком отчаянии она извивалась и царапалась, пытаясь избавиться от рук удавленника, стиснувших ее горло. Но ничего не помогало, ее силы иссякали. Ее движения становились все слабее и слабее, она бессильно откинулась на спинку кресла и замерла. В мозгу всплыла и тут же потухла ее последняя отчаянная мольба: «Господи! Прошу тебя, не дай мне умереть! Я сделаю все, что ты попросишь. Только оставь мне жизнь...» Молитва вспыхнула и тут же погасла, поглощенная  наступающей тьмой. Ее руки безвольно опустились. Последнее, что она увидела две черные дыры, холодно взирающие на нее из лица Тараса Панасюка.

…..

Сознание Панасюка, запертое в скорлупе собственного тела,  было бессильным свидетелем чудовищного спектакля. Он видел, как его пальцы, холодные и нечувствительные, как щупальца спрута, разжались и отпустили шею Степановой. Он наблюдал, как его тело, движимое неведомой волей.  развернулось и шаркающей походкой отправилось к себе в кабинет, оставляя на полу кровавые отпечатки. В воздухе висела тяжелая тишина, нарушаемая лишь шарканьем его шагов. Тело зашло в кабинет и подошло к стоящей табуретке. Потом Панасюк увидел, как в воздух змеей взвилась висящая на крюке веревка. Другой конец веревки, завязался в петлю, начал  приближаться к его лицу, охватил шею с безжалостной силой и вот его тело опять потащило – на этот раз вверх. Очень скоро его ноги оторвались от пола, а безжизненное тело начало беспомощно раскачиваться из стороны в сторону, развеваемое легким потоком сквозняка, гулявшему по кабинету. Он снова висел в петле, как безжизненная марионетка, разыгравшая кровавый спектакль и возвращенная на свою виселицу для финального акта.
В этот момент в проеме двери появился светлый силуэт Ляны Крюгер. Она  стояла неподвижно, наблюдая за своей работой.  Ее губы дрогнули в едва уловимой усмешке и она исчезла, оставив его болтаться в петле в полном одиночестве.
И вот тогда, в этой леденящей пустоте, к ему вернулось не чувство, а чистая беспримесная мысль.  С горечью и жгучим отчаянием осознал майор, в какой роли использовала его Крюгер: вместо доброго имени ему уготовлена позорная слава убийцы и самоубийцы. Ведь теперь его солдаты будут полностью уверены в том, что их командир сошел с ума, поубивал всех своих товарищей и повесился добровольно! И это окончательно деморализует всех тех, кто еще сохранял в себе остатки бодрости духа. Кадровый офицер, человек, которым своим поведением  подавал им пример и в которого они свято верили, – совершил такое. Это крайняя степень трусости; это хуже, чем дезертирство!
Эта мысль была страшнее самой смерти. Нет, этого нельзя допустить. Но он никак не мог изменить ход событий – он же мертв!.. Он был пленником в собственной висящей на веревке плоти. Он не мог издать ни звука, ни мог двинуться, чтобы сорвать с себя эту петлю позора. Он мог только висеть и осознавать весь ужас своего положения. 
Может быть, таким образом он наказан за то, что слишком долго закрывал глаза на всю чудовищность этой войны? Но если так, то эта расплата чересчур уж несправедлива и жестока! Висеть здесь и видеть, как один за другим начнут подходить его коллеги, чтобы поглазеть на труп покончившего с собой майора, – какой позор и бесчестье!
Может быть, именно для этого его и оставили так болтаться на грани жизни и полного забытья, чтобы он стал свидетелем своего собственного унижения?
Если бы он только мог хоть что-нибудь предпринять! Хотя бы самую малость, лишь бы вернуть себе коварно отнятую честь офицера и элементарное мужское достоинство – и больше в этой жизни он ничего не попросит! Только чтобы никто не усомнился в его мужестве и увидел хоть какой-то смысл в его смерти.
Ну хоть что-нибудь!
Но он продолжал лишь висеть, раскачиваясь от дуновения ветерка и, мертвый, ждал, когда его обнаружат. Ждать своего окончательного и самого страшного поражения.