Новогодняя Рязань. Роза в навозе

Новый год и Рязань всегда были связаны с моей судьбой. Сегодня уже третье января нового года, и мы, проводив внуков в их родные пенаты, отправляемся в пенаты свои. Ни жена, она пензячка, ни я не урожденные рязанцы, но выросли с детства здесь. Со мной это тонкий момент. Быть рязанцем по духу необычайно важно ввиду поэтических мотивов: это же родина великого земляка и полного тезки Сергея Александровича Есенина, и у моих родителей не было сомнений, какое имя дать их первенцу, но…

Деликатно подсчитав, все же признаюсь, что я был не только рожден, но и зачат на чужбине, в далеком алтайском селе, куда родители, молодые учителя высадились педагогическим десантом выпускников Рязанского пединститута. Через год в годовалом возрасте я вернулся на родину отца - в райцентр Рыбное, где мы жили в бревенчатом пятистенке с верандами и пристройками в четыре семьи - дедушка с бабушкой, старший брат отца и две его дочки, младший брат отца с сынишкой и мы с братом, мамой и папой. Теснились по отгороженным клетушкам и еле помещались за одним столом в большой кухне. Три печи на дом, одна из которых совмещенная с плитой для готовки. Я самый старший из братьев и сестер, и застал еще корову. Потом живность сводилась к поросятам, курам и кроликам.

Урожденный земляк великого поэта по Рыбновскому району, отец писал трогательные романтические стихи, и запомнилось шутливое начало: “Выросла роза в навозе!”, а за строчку в стенгазету: “Комсомолец без значка - что рубль без пятачка!” студент пединститута, будущий директор школы и коммунист получил выговор.

Все же считая, что окская муза задела и меня крылом, и я найду парочку стихотворных доказательств “... И повсюду, в метро и на улице, бродят пьяные мужики!” в поздравительном стишке к офисным посиделкам в преддверии международного женского дня. Однако писательская проза нежданно захватила меня на пенсии, и я самоуверенно примазываюсь к писательской гильдии в стадии подмастерья, когда книжки издаются за свой счет.

У меня есть теория о том, как становятся писателями, и я под эту теорию не подпадаю. Будущие писатели уже с детства что-то пишут в тетрадочках, сочиняют стишки, читают классическую литературу по школьной программе и списку для прочтения в летние каникулы, рождают шедевры сочинений и бойко отвечают у доски на тему “Образ Базарова…”. Такие литературно одаренные дети обязательно плачут над судьбой “Муму”, а мы к этому возрасту уже были подпорчены бытовым живодерством стрельбы из рогаток по птицам и отловом кошек для запуска погремушек из привязанных к их хвостам пустых консервных банок. Да и как тут сохранить слюнявую любовь к животным, если младшие школьники назло наставнице бабушке отпускают курицу, отрубив ей голову на чурбачке, чтобы она безголовая побегала по двору, а осенью по двору бегал, сметая мужиков, заколотый кабанчик, а мы сидели на заборе и млели от восторга.

Любил ли я читать? Любил! Но для этого есть свое время за обедом, когда повезло обедать одному, а бабушка, налив тарелку щей, не ругалась за книжку на столе. Под настольной лампой, подперев щечки, читали отличницы, понимающие толк в страданиях юных героинь “Евгения Онегина”, а мы отдавали предпочтение футболу на лугу, хоккею на речном льду, салочкам, необычной игре  в “жопки”, когда водящий должен попасть мячом понятно по какому месту в лежащих на травке товарищей. Да еще дрались. Не жестоко, но азартно. Правило до первой крови действовало четко, но когда стали постарше и стали ходить на коллективные драки “стенка на стенку”, приняли новые правила - отливали свинчатки в кулак, стали носить солдатские ремни с тяжелыми латунными бляхами без заточки краев и натренированным лихим захлестом наматывали ремень на запястье особым образом. Колья допускались, но вот арматура, ножи и цепи были под запретом.

Тем не менее школа брала свое - забирала наши души в спортивные секции и на соревнования, авиамоделирования радиокружки, да еще постоять без желания, но с удовольствием на скамейках хора, перекрикивая друг друга во все наши подростковые глотки “У дороги чибис!”, не понимая еще пока, что нужно попадать в ноты. Это придет потом, когда руки сожмут первую гитару, семиструнную - они были ширпотребом в культтоварах, а шестиструнку нужно было поискать, и потому их делали из семиструнок, убирая седьмую струну под гриф на спичку. Вот тогда первая заунывная ломающимся баском “Где-то плачет иволга…” под гитарные аккорды разворачивала прогуливающихся по улице сверстниц на романтические песни.

Так не рождаются и не становятся писателями, но что-то такое все же шевелилось в юной душе, что-то догадывалось, что великий земляк с нашего района всего в двадцати километрах в сельце Константиново скорее был похож на нас, чем на литературно одаренных вьюношей из хороших семей и в очечках. Мы же в романтическую пубертатную пору влюблялись и писали стишки, чтобы отправить на сложенном тетрадном листке своей Джульетте или нашептать ей на ухо стихотворные строки о чистой любви, осторожно с замиранием сердца забираясь ладошкой под девичью кофточку. Взрослели мы рано.

Мысли эти наполнили душу воспоминаниями, и так происходило всегда по пути из Москвы, куда мы перебрались в зрелом возрасте, в родную Рязань, куда переехали старшеклассниками с родителями, когда мы заезжали по пути в городок Рыбное, чтобы проехать мимо нашего старого дома, мимо школы, мимо книжного магазина, который пару лет назад закрыли и открыли там алкогольную лавку, а ведь я помню этот книжный магазин еще детсадовским малышом.

Не удержался. Остановился у одноэтажной постройки. Достал телефон сфотографироваться. Не знал, что уличная темнота включила автоматическую вспышку. Яркий свет и… И ничего не произошло, никакого волшебства, а так было бы здорово!

Вспомнилась одна давняя мечта. Привезти в магазин свои книги и расставить по полкам, подарить бабушкам продавщицам конфеты, чтобы обращали внимание покупателей на эти книжки - дескать, наш с вами земляк написал. Не успел, даже закинул однажды в багажник пару стопок своих книг, перевязанных бечевкой. Детские и взрослые сказки, фантастика и про войну - а как же без этих личных впечатлений? Привез, а там вино-водочный магазин. Расстроился. Разозлился. Достал из багажника обе стопки и отнес ко входу в алкомаркет, сложил с обеих сторон двери. Вернулся в машину, и если бы курил, закурил бы, и если бы не за рулем, выпил бы. В бессильном отчаянии уронил голову на руль. Кажется, задремал.

Очнулся от стука в водительское окно. У машины стоял какой-то забулдыга и барабанил согнутым грязным пальцем в стекло.

- Браток! Ты чего рассигналился? Случилось что? - без ухмылки и без подколки, но с заботой и состраданием спросил забулдыга.

Оказывается, я задремал и нажал лбом на клаксон, разрывая ревом окрестности.

- Случилось! - ответил я участливому пьянице, и что-то открылось во мне, нуждающееся вылиться наружу слезами горечи. - Книжный магазин закрыли!

- Да! Закрыли! Мой любимый! - сокрушенно вздохнул мужик. - Я с того времени и запил! От огорчения! Я ведь здесь свои книжки продавал!

Я снова вгляделся в пьяницу, и кажется, стал его узнавать.

- Серёга? - вдруг опознал я школьного товарища, как раз такого, что читал книжки запоем, любил уроки литературы и учился на пятерки, за что законно числился «зубрилой», но сдачи давал умело - занимался с гирями, и на драки его брали с собой в команду.

- Сергун! Ты чё! Только узнал меня? - пьяница, как и я, как и многие пацаны того времени именовались Серёгами, Сергунами, помладше - Сергунчиками на местный манер, да и великого земляка, породившего моду на его имя, тоже кликали так - об этом и в «Анне Снегиной».

Я выскочил из машины, кивнув жене, что на минутку, и обнял тезку.

- Пойдем! Я тебе подарок сделаю! - и я потащил его к магазину, смущая догадкой, что подарю ему бутылку.

Подняв со ступенек две вязанки книг, я протянул их Серёге. Он принял подарок и засунул под мышки, обхватив руками.

- Пойдем! У меня тоже подарок! - и мотнув головой повел за собой, и я, догадываясь, уже приготовился отправить жену на машине дальше в Рязань, раз уж, судя по всему, придется выпить, но…

Серёга аккуратно положил мои книги на ящики из под стеклотары, вытянулся вверх, запустил руку под стреху крыши магазина и достал оттуда книжку. Протянул мне. Я взял, развернул к свету фонаря, силясь рассмотреть обложку.

«Сергей Снегин. Сборник стихов».

- Снегин - это мой литературный псевдоним, - пояснил автор.

Я распахнул страницы наугад. «Выросла роза в навозе!» - гласило название стихотворения, и я опешил, не веря в совпадения.

- Что это? - кивнул я на открытую страницу.

- А-а-а! - улыбнулся Серёга. - Забавный случай! Однажды в нашей библиотеке взял томик чьих-то стихов, а там между страниц листок как закладка, а на нем четверостишие. Я запомнил первую строку, а вспомнив, написал свое стихотворение.
Это мой последний сборник. В подарок тебе от меня!

- Так и эти книжки, что я тебе подарил, мной написаны! - подумалось мне, что Серёга не понял.

- Да я уж поглядел, пока ты башкой на сигнал давил! - Засмеялся Серёга, и я тоже.

- Мы, может, это… Того? - и я было хотел старым знаком щелкнуть пальцем себе под челюсть, намекая на выпивку, но Серёга, отказываясь, замотал головой.

- Ты поезжай, Сергун! Я сегодня пить не буду! Пойду домой! Читать!

Мы порывисто и крепко обнялись. Я вернулся в машину. Поехали. За рулем я молчал, переваривая случай.

Новогодние рязанские края навеяли поэтическую грусть.

Выросла роза в навозе.
Яркий и нежный цветок.
В пустыне унылой прозы
Оазис и островок.

Сергей Александрович Русаков.
4 января 2026 года.
Рязань.