Птица с человеческим лицом

Иногда, когда раннее солнце касается пирамид, кажется, будто камень вспоминает тех, кто лежит под ним. И в этом лёгком тепле — почти незаметном, как дыхание спящего ребёнка — чувствуется другое присутствие. Не тени, не воспоминания. А они. Умершие, что никогда полностью не уходят.
В нашем мире никто не сомневается, что загробный мир существует. Это не вера — всего лишь факт. Как закон, как река, как тишина между вдохом и выдохом. Египтяне знали это тысячи лет назад. Мы лишь обнаружили, что они были правы.
И всё же мы знаем так мало.

Я стою у подножия Великой Северной Пирамиды. Здесь обычно проходят официальные допросы умерших — ритуал, настолько древний, что даже чиновники произносят его название с осторожностью, словно прикасаются к горячему металлу.
Сейчас моя очередь. Вчера мне пришёл вызов —  тяжёлый, пахнущий смолой и смертью.
«Ваш отец желает говорить с вами.».
Отец умер пять лет назад. Мы с ним так и не успели договорить главное — не потому, что не хотели, а потому что оба медлили. А медлить всегда проще, чем говорить. И вот теперь пришел вызов на беседу, с той стороны.

Перед входом меня встречает жрица. Её руки тёмные, тонкие, словно вырезаны из дуба. На коже — грязевая смесь, которую используют для ритуала. Она протягивает её мне.
— Испачкайтесь, — произносит она тихо.
Грязь холодная, плотная, пахнет землёй, водой и чем-то неопределимо древним — будто время здесь собирается в комья, а не течёт. Я покрываю ею лицо, грудь, руки. Это обязательное осквернение — чтобы живой и мёртвый оказались на мгновение ближе друг к другу.
Затем — омовение. Вода стекает по телу, будто смывает не грязь, а то, что я нёс в себе годами: обиды, непроговорённые чувства, попытки забыть.
Мне дают белые одежды. Лёгкие, почти прозрачные. Они холодят плечи.
Жрица смотрит на меня внимательно.
— Помните, — говорит она. — Ба всегда говорит то, что хочет. Но никогда не говорит то, что от него ждут.
Мы оба понимаем, что это предупреждение.

Внутри пирамиды воздух густой. Он пахнет смолой, пеплом и влажными каменными стенами. Я чувствую, как пространство сжимается, будто меня впускают не просто в помещение, а в чью-то огромную медленную грудную клетку.
Жрецы проводят меня в круглый зал, вырубленный прямо в теле пирамиды. В центре — саркофаг. Камень тёмный, как ночь без звёзд. На крышке — глаза Хора, золотые и внимательные.
Отец лежит внутри. Вернее, лежало его тело. Но оно больше не главное.
Жрец бьёт в бронзовый гонг. Звук глухой, низкий, будто из-под земли. Потом ещё. Потом тишина — такая плотная, что её можно поднять руками.
И тогда происходит то, чего я боюсь больше всего.
Из щели в крышке поднимается Ба.
Птица. С человеческим лицом.
Не лицо отца — скорее его тень, мягко искажённая, как отражение в воде при лёгком ветре. Глаза узнаваемые. Губы — чуть приподнятые, будто он собирается сказать что-то важное, но пока не готов. Лицо Ba всегда похоже, но никогда не полностью совпадает — как память.
Я не могу дышать.
Ба медленно кружит над саркофагом, словно пробует новый воздух на вкус. Потом опускается на каменную плиту передо мной. Лапы почти не касаются поверхности, но я слышу тихий скрежет а затем звон, словно по камню прошёл лёгкий ток.
— Сын, — произносит Ба. Голос тонкий, лёгкий, и в нём нет ни возраста, ни усталости. — Ты пришёл.
Я киваю. Горло пересохло.
— Да.
— Ты изменился, — говорит Ба. — Стал мягче. Это хорошо.
Мне хочется сказать многое, но слова не рождаются сразу. Они увязают, как шаги в глубоком песке.
— Я… хотел спросить, как там. Что… на той стороне.
Ба смотрит на меня долго и медленно, как смотрят те, кто знает больше, чем должны.
— Там есть свет. И много коридоров. И ещё… — он замолкает. — Тебе это знать рано.
Я почти ожидаю этого ответа. Умершие никогда не рассказывают о загробном царстве. Ни одному живому.
Даже правителям. Даже жрецам.
Иногда мне кажется, что если бы они сказали хоть одно лишнее слово, мир бы распался.
— Понимаю, — говорю я. Но от этого понимания — никакого утешения.
Ба наклоняется ко мне ближе. Теперь его лицо едва в нескольких сантиметрах от моего. И я внезапно ощущаю лёгкий запах — знакомый, почти забытый. Запах папируса, табака, и того странного горьковатого мыла, которым отец пользовался всю жизнь.
— Ты пришёл не затем, чтобы спрашивать, как там, — произносит он. — Ты пришёл за прощением.
Слова падают тяжело. Я сглатываю.
— Да.
— Ты хочешь знать, злился ли я на тебя. Умер ли я с обидой.
— Да…
— Нет, — отвечает Ба. — Я умер честно. Без обвинений. Обиды — это то, что живёт только при теле. После смерти она не нужна.
Я закрываю глаза. И впервые с его смерти — мне становится легче.
— Спасибо, — шепчу я.
— Не за что, — отвечает Ба. — А теперь… позволь мне спросить тебя.
Я поднимаю взгляд.
— Ты хочешь жить так же, как жил? Или хочешь изменить направление своего пути?
Его голос звучит не как вопрос. Скорее как утверждение.
Я не знаю, что ответить. Но слова сами находят дорогу.
— Я хочу жить так, чтобы однажды не бояться прийти сюда вновь.
Ба медленно моргает — человеческим, тёплым жестом.
— Тогда иди. Твой путь станет другим.
Он поднимается в воздух. Одна вспышка — и тело птицы становится прозрачным. Потом — свет тает. И Ба исчезает в ту же щель, откуда поднялся.

Жрецы молчат. Они всегда молчат после контакта.
Жрица, что давала мне грязь, появляется вновь и жестом приглашает на выход. На пороге я оглядываюсь: тёмный зал, саркофаг, тень на стене — всё кажется сном. Но на коже у меня всё ещё ощущение лёгкого холода, который бывает только рядом с умершими.
Мы выходим наружу. Солнце уже высоко. Пирамида отбрасывает длинную тень, и в ней воздух кажется плотнее, чем у света.
— Вы получили то, за чем пришли? — спрашивает жрица.
Я думаю секунду.
— Не знаю. Я получил то, что мне было нужно. А нужно — не всегда то же самое, что хотел.
Она кивает мудро, будто слышала подобные ответы тысячи раз.
— Так и бывает. Мёртвые не дают точных ответов. Они дают направление.
Мы стоим рядом, и ветер касается наших белых одежд. В дали слышно хлопанье крыльев — возможно, обычной птицы. А может, и не обычной.
— Скажите… — спрашиваю я. — Почему Ба никогда не рассказывают, что на самом деле происходит там, в Дуате?
Жрица смотрит в сторону пустыни. Её глаза кажутся глубокими, как колодцы.
— Потому что, если бы живые знали всё, — говорит она, — они бы перестали быть живыми.
Я ощущаю, как эти слова опускаются внутрь меня медленно, как песок в стеклянном сосуде.
Она улыбается мягко.
— Идите. Иногда достаточно просто знать, что в конце пути вас встретят.
Я ухожу, а за спиной остаётся пирамида — большая, тёплая, дышащая. И тишина вокруг неё уже не кажется пустой. Она кажется наполненной.
Иногда в ней слышится лёгкое хлопанье крыльев.
И я знаю — отец не ушёл. Он просто перестал быть телом и стал направлением.