Часовщик

Часовщик

Семён Петрович был часовщиком. Не просто мастером по ремонту, а именно Часовщиком, с большой буквы. Его мир состоял из филигранных шестерёнок, рубиновых камней и выверенного, как метроном, ритма. В его мастерской, пахнущей машинным маслом и старым металлом, время не текло — его здесь собирали, настраивали и упаковывали в корпуса из стали и золота.

Для Семёна Петровича не было большего греха, чем приблизительность. «Примерно полдень», «около пяти», «минут через десять» — эти фразы вызывали у него физическое страдание, будто ему на живую царапали стекло хронометра. Время было точной наукой. Абсолютом. Либо оно есть, либо его нет.

И вот однажды в его упорядоченный, тикающий мир ворвался хаос. Хаос имел облик молодого человека в цветастом шарфе и с мечтательным взглядом. Он принёс старые настенные часы с облупившимся циферблатом. Стрелки замерли на отметке 10:08.

Здравствуйте! — лучезарно улыбнулся молодой человек. — Хочу оставить их у вас.
— Сломаны? — Семён Петрович уже прикидывал в уме сложность механизма. — Маятник? Пружина? Посмотрим.
— Нет-нет, что вы! — замахал руками клиент. — Они в идеальном состоянии!

Семён Петрович снял с носа лупу и недоверчиво уставился на него.
— Молодой человек, они не идут. Они мертвы. Это металлолом, который притворяется часами.
— Вы не понимаете! — восторженно прошептал тот. — Они не идут, и в этом их гениальность!

 Сломанные часы дважды в сутки показывают абсолютно точное время. Никаких погрешностей, никаких секундных отклонений. В 10:08 утра и в 10:08 вечера они достигают совершенства, которого никогда не достичь вашим тикающим протезам.

Семён Петрович замер. Это было кощунство. Ересь. Плевок в душу мироздания. Он всю жизнь боролся за то, чтобы механизм работал без сбоев, чтобы он честно отмерял каждую секунду, а этот... этот поэт-недоучка превозносил бездействие.

Я не буду это чинить, — отрезал он.
— И не надо! — обрадовался клиент. — Я просто хочу, чтобы они висели у вас. У вас тут правильная атмосфера. Я буду платить за аренду места на стене.

Так в храме точности появилось божество лени. Семён Петрович повесил часы в самый дальний угол, как постыдную болезнь. Они не тикали. Они молчали. И это молчание было оглушительным. Оно издевательски висело среди сотен гармоничных, слаженных «тик-таков».

Сначала часовщик их игнорировал. Но проклятые слова клиента застряли в его голове. Однажды утром, в мучительном порыве, он взглянул на них ровно в 10:08. Все его выверенные хронометры, настенные регуляторы и карманные брегеты показывали то же самое. На одно мимолётное, неуловимое мгновение, мёртвый механизм сравнялся с живыми. Он был прав. Абсолютно прав.

Это взбесило Семёна Петровича. Это было жульничество! Обман! Достичь совершенства без труда, без борьбы, без единого движения шестерёнки. Он стал ненавидеть эти часы. Он ловил себя на том, что ждёт 10:08 вечера, чтобы снова убедиться в их наглой правоте.

Шли недели. Мир Семёна Петровича трещал по швам. Он начал прислушиваться к своим, «честным» часам. И слышал фальшь. Этот спешит на полсекунды в сутки. Тот отстаёт. Этот слишком громко тикает, тот — едва слышно. Они все врали. Они все лишь пытались быть точными, но никогда не достигали абсолюта. Они были вечными подмастерьями, копошащимися у ног гения-лентяя, замершего в углу.

Его идеальные механизмы превратились в суетливых, лживых подхалимов. Они постоянно работали, двигались, старались — и всё равно были несовершенны. А сломанные часы? Они были честны. 23 часа 58 минут в сутки они открыто заявляли о своём несовершенстве, не пытаясь никого обмануть. И лишь дважды в день являли миру истину в чистом, незамутнённом виде.

Однажды ночью Семён Петрович встал на табуретку. Он снял со стены свой главный эталон — безупречный морской хронометр, выверенный по сигналам из обсерватории. И на его место повесил старые, облупившиеся часы, замершие на 10:08.

Он сел в своё кресло. В мастерской стало тихо. Один за другим Семён Петрович остановил все часы. Суетливое тиканье, этот вечный бег к недостижимому идеалу, прекратилось. Впервые за пятьдесят лет в его мире воцарилась тишина.

Теперь у него были одни-единственные часы. Самые честные. Самые точные.

Семён Петрович, Часовщик, сидел в темноте и смотрел на циферблат. Он не чинил время. Он ждал его.