Урус-пьяница 1797 г, - символ сплетников

Урус-пьяница 1797 года: Анатомия одной клеветы

(Эссе о том, как рождаются исторические сплетни)

В истории Кавказа есть сюжеты, которые кочуют из книги в книгу, из блога в блог, обрастая плотью «научных фактов». Один из них — «постыдный обычай» ингушей, якобы зафиксированный еще в XVIII веке. Источник этого «факта» — пьяный разговор, состоявшийся в 1797 году. И сегодня, спустя более двухсот лет, эта сплетня продолжает отравлять межнациональный диалог. История Уруса-пьяницы — это не просто курьез из записок путешественника, это идеальная иллюстрация того, как формируются и тиражируются этнические стереотипы.

Информант с «водой жизни»

Всё началось с Яна Потоцкого — польского аристократа, путешественника и этнографа. В октябре 1797 года он находился на Кавказе и записывал рассказы местных жителей. Одним из его постоянных собеседников был чеченец по имени Урус. Потоцкий, человек европейской культуры, не преминул угостить гостя «водой жизни» — спиртным. Урус, судя по дневниковым записям, оказался гостем благодарным и частым.

Проблема в том, что сведения, полученные от Уруса, противоречили сами себе. 27 октября он рассказывал Потоцкому об ингушах и их «серебряных фетишах». 28 октября он уже утверждал обратное — что ингуши «далеки от признания каких-либо фетишей». Человек, который не может двух дней подряд вспомнить, есть ли у соседей идолы, вряд ли может считаться надежным этнографом. Однако именно от этого человека Потоцкий услышал историю о том, что ингуши женятся на своих мачехах, оправдывая это циничной логикой: «Отец спал с моей матерью, теперь я сплю с его женой».

Сам Потоцкий отнесся к этому «силлогизму» скептически. Он честно записал рассказ, но дистанцировался от него, предоставив читателям «самим судить о значении этого факта». Ученый сомневался, но слово было произнесено. Сплетня была запущена.

Цепочка заимствований: как из одного вранья сделали пять «источников»

Дальше в дело вступила историографическая машина. В 1809–1812 годах на Кавказе побывал Юлиус Клапрот — немецкий ученый-ориенталист. Он был знаком с трудами Потоцкого и в 1825 году даже издал их. В своем собственном «Описании поездок по Кавказу» Клапрот пересказал историю об ингушском брачном обычае, но опустил имя информанта — Уруса. Читатель Клапрота воспринимал этот текст уже не как сомнительный рассказ пьяницы, а как научное свидетельство авторитетного немца.

Спустя еще полвека, в 1887 году, известный русский социолог и историк права Максим Ковалевский в своей работе «Закон и обычай на Кавказе» вновь обратился к этой теме. Ссылаясь на Потоцкого, Ковалевский допустил характерную обмолвку: он назвал информанта «ингушом-урусом». Потоцкий же ясно указывал, что Урус — чеченец, и именно чеченец упрекал ингушей. Эта ошибка не случайна. Она выдает подсознательное желание привязать «постыдный» обычай непосредственно к ингушам, а не к тому, кто о них рассказал.

Так, на выходе мы имеем три книги (Потоцкого, Клапрота, Ковалевского), которые современные «исследователи» интернет-эпохи любят выдавать за «три независимых подтверждения». Хотя на самом деле это одна и та же история, рассказанная подвыпившим человеком, прошедшая через некритичное цитирование и умноженная на ошибку в национальности.

Символ сплетников: функциональность клеветы

Почему эта история оказалась так живуча? Потому что она функциональна. В условиях межэтнической конкуренции на Кавказе подобные нарративы играют роль «символического капитала». Обвиняя соседа в отсутствии моральных устоев, группа автоматически возвышает себя, конструирует свою «цивилизованность».

В данном случае мы видим классическую схему:

1. Осуждение: Чеченец Урус осуждает ингушей (по версии Потоцкого).
2. Эссенциализация: «Дикая» логика приписывается целому народу как его постоянное качество.
3. Тиражирование: Европейские ученые фиксируют это как экзотику, не утруждая себя проверкой.

Урус-пьяница, таким образом, становится не просто случайным проходимцем, а символом всех «доброжелателей», которые веками поставляют компромат на соседей под видом «правды». Он — архетип сплетника, чьи слова, сказанные в хмельном угаре, становятся «историческим источником».

Заключение: Бремя доказательства

Сегодня, когда любой может написать в Telegram-канале «ингушский обычай подтвержден пятью учеными XIX века», стоит вспомнить этого человека — Уруса. Он не знал, что творит историю. Он просто выпил лишнего и наговорил лишнего. А ученые мужи, вооруженные перьями и престижем, сделали остальное.

Показательное эссе об Урусе — это напоминание о простом правиле: бремя доказательства лежит на том, кто утверждает. Если «факт» берет начало от информанта с сомнительной репутацией, если он внутренне противоречив, а все последующие «подтверждения» сводятся к пересказу одного и того же текста, то перед нами не наука, а мифотворчество.

Урус-1797 — это символ не ингушского обычая, а человеческой склонности верить сплетням, если они укладываются в готовую схему «мы — хорошие, они — плохие». И пока мы не научимся критически смотреть на такие «источники», тень Уруса-пьяницы будет стоять между народами Кавказа, мешая им услышать друг друга.









Проблема историографической достоверности и формирования негативных стереотипов: анализ нарратива об Урусе (1797 г.) в контексте кавказской этнографии

Аннотация: В статье на примере конкретного исторического источника — сообщения чеченца Уруса, записанного Яном Потоцким в 1797 году — рассматривается проблема происхождения и тиражирования заведомо недостоверных этнографических сведений, формирующих негативные стереотипы. Проводится источниковедческий анализ данного сообщения и его последующих повторений в работах Ю. Клапрота и М. Ковалевского. На основе методов исторической критики и дискурс-анализа демонстрируется, как единичное, непроверенное и внутренне противоречивое свидетельство становится частью историографической традиции, обслуживая нарративы, направленные на дискредитацию конкретного народа. Случай Уруса рассматривается как отправная точка для изучения более широкого феномена — использования исторических и этнографических данных в качестве инструмента межгрупповой конкуренции и формирования иерархических представлений в кавказской историографии.

---

1. Введение: Этнографическое свидетельство как инструмент конструирования образа

Собирание и публикация сведений о народах Кавказа в XVIII–XIX веках было не только научным, но и политически ангажированным процессом. Многие описания, создававшиеся путешественниками, военными и учёными, часто опирались на случайных или заинтересованных информантов. Данная работа посвящена анализу одного из таких спорных источников — истории, рассказанной чеченцем по имени Урус польскому исследователю Яну Потоцкому и изложенной в книге «Путешествие по астраханским степям и по Кавказу» (1797). Это сообщение, содержащее утверждения о специфическом брачном обычае ингушей, неоднократно воспроизводилось в последующей литературе и стало примером формирования устойчивого негативного стереотипа на основе методологически несостоятельного свидетельства.

2. Критика источника: личность информанта и логические противоречия

Ключевой проблемой нарратива Потоцкого является его единственный источник — Урус, характеристика которого ставит под сомнение достоверность сообщаемых им данных.

· Статус и состояние информанта: Потоцкий прямо указывает, что Урус был частым гостем, с удовольствием употреблявшим его «воду жизни» (спиртное). В исторической науке свидетельства, данные лицом в состоянии алкогольного опьянения или хронической зависимости, считаются крайне ненадёжными и требующими особо тщательной перепроверки.
· Внутренние противоречия в сообщении: В течение двух дней Урус предоставил Потоцкому взаимоисключающие сведения об ингушах: 27 октября он утверждал, что у них есть «серебряные фетиши», а 28 октября заявил, что они «далеки от признания… фетишей». Подобная непоследовательность дезавуирует информанта как добросовестного осведомителя.
· Стилистика и контекст: Сам Потоцкий, приводя скандальное утверждение о браке с мачехами, дистанцируется от него, снимая с себя ответственность за проверку «значения этого силлогизма». Эта оговорка указывает на то, что автор-составитель и сам сомневался в адекватности полученных сведений.

Таким образом, нарратив об Урусе изначально обладает всеми признаками сомнительного источника: он анонимен (кроме имени), исходит от заинтересованной стороны (представителя соседнего народа), внутренне противоречив и не был верифицирован собирателем.

3. Историография ошибки: механизм тиражирования непроверенного нарратива

Несмотря на очевидные изъяны, сообщение Потоцкого было некритически воспринято и воспроизведено последующими авторами, что демонстрирует механизм формирования историографического мифа.

· Ю. Клапрот (1809–1812): В своём «Описании поездок по Кавказу» Клапрот, который в 1825 году издал труд Потоцкого, почти дословно повторяет сюжет о брачном обычае, опуская, однако, упоминание об Урусе как источнике. Это создаёт ложное впечатление, что Клапрот приводит независимые данные, хотя контекст и текстуальные совпадения указывают на прямое заимствование.
· М. Ковалевский (1887): В работе «Закон и обычай на Кавказе» учёный вновь цитирует эту историю, прямо ссылаясь на Потоцкого, но при этом допускает фактологическую ошибку, называя информанта «ингушом-урусом», тогда как Потоцкий чётко идентифицирует его как чеченца. Эта ошибка ещё больше запутывает и мифологизирует исходное сообщение.
· Создание иллюзии множественности источников: В современной полемике сторонники достоверности данного сюжета часто утверждают, что он подтверждается «пятью писателями». Однако анализ показывает, что речь идёт не о пяти независимых свидетельствах, а о цепочке цитирования одного непроверенного сообщения, берущего начало от сомнительного информанта.

4. Дискурс-анализ: функции нарратива в контексте межэтнических отношений

Рассматриваемый сюжет не является нейтральным этнографическим курьёзом. Его содержание и последующее использование позволяют выявить его дискриминационный и манипулятивный потенциал.

· Конструирование иерархии «цивилизованности»: В тексте Потоцкого чеченец Урус выступает в роли обвинителя, «упрекающего» ингушей в «постыдном обычае». Этот диалог, даже будучи вымыслом, моделирует ситуацию, где одна группа позиционирует себя как более нравственную по отношению к другой.
· «Ответ» ингуша как элемент провокации: Приписываемый ингушу «силлогизм» («отец спал с моей матерью, теперь я сплю с его женой») сконструирован как примитивная, циничная логика, призванная шокировать европейского читателя и закрепить образ «дикого» горца, лишённого естественных моральных запретов.
· Инструмент современной полемики: Воспроизведение этого сюжета в современных медийных пространствах (соцсети, блоги) свидетельствует о его актуальности как инструмента символической борьбы. Обвинение соседнего народа в исторической «безнравственности» служит целям дискредитации его культурного наследия и утверждения собственной исторической «правильности».

5. Заключение: От частного случая к методологической проблеме

История с сообщением Уруса — не просто любопытный казус из истории кавказоведения. Это поучительный пример, иллюстрирующий несколько фундаментальных проблем историографии региона:

1. Кризис источниковедческой культуры: Некритическое заимствование и тиражирование непроверенных данных без указания на шаткость их основы.
2. Этнографическое свидетельство как оружие: Использование этнографических описаний не для познания, а для формирования негативных стереотипов и конструирования иерархий между народами.
3. Перманентность конфликта нарративов: Сюжеты, созданные столетия назад, продолжают жить в современном информационном поле, питая взаимные претензии и обвинения.

Таким образом, анализ данного кейса демонстрирует настоятельную необходимость применения строгих методов источниковедческой критики к любому историческому свидетельству, особенно к тем, которые используются в острых дискуссиях об этнической истории и культурном престиже. Только последовательная демифологизация подобных нарративов может создать основу для более объективного и конструктивного диалога о сложном и многогранном прошлом Кавказа.

 

Отдельные чеченские авторы стремятся представить ингушей не как самостоятельный этнос с древней историей, а как «не народ», «отколовшуюся часть» или «предателей» общей вайнахской общности. Такой подход, по мнению критиков, отрицает автохтонность и уникальность ингушского культурно-исторического пути.
· Присвоение и реинтерпретация наследия: Утверждается, что элементы ингушской материальной культуры (башенные комплексы, склепы) и исторических сюжетов, описанных в ранних источниках (например, в трудах Б. Далгата), систематически инкорпорируются в общечеченский исторический нарратив как общее вайнахское достояние, при этом замалчивается их специфически ингушский контекст.
· Агрессивная публичная риторика: Критике подвергается не только содержание работ, но и стиль полемики. Утверждается, что в чеченских пабликах и некоторых публикациях имеет место переход на личности, оскорбления в адрес ингушских исследователей (например, Т. Дзауровой и других). Целью такой риторики, как предполагается, является не научная дискуссия, а моральное давление с целью заставить оппонентов замолчать и отступить от изучения «неудобных» тем, раскрывающих, по мнению ингушской стороны, искусственность некоторых конструкций в «официальной» чеченской истории.

3. Генезис конфликта: от «тукхумной авантюры» к цифровой войне

С точки зрения ингушских критиков, истоки современного противостояния лежат в советском периоде.

· «Тукхумная авантюра» 1930-х гг.: Под этим термином понимается процесс искусственного конструирования в рамках советской этнографии надродовой структуры («тукхумов») у чеченцев по аналогии с ингушскими обществами (шахьарами). По мнению ингушской стороны, это было первичным актом заимствования и реорганизации социальной истории, которое в дальнейшем легло в основу расширительных исторических построений.
· Семидесятилетнее молчание и его прерывание: Утверждается, что ингушские историки долгое время не реагировали на подобные интерпретации, рассматривая их как безобидное мифотворчество или результат внешнего влияния. Однако, когда такие построения стали не просто создавать параллельную историю, а активно вытеснять и подменять ингушскую, это вызвало ответную реакцию и публичную полемику.
· Цифровизация конфликта: Социальные сети (Telegram, YouTube, TikTok) стали новой ареной столкновения, где академические дискуссии смешались с публицистикой, мемами и прямой конфронтацией. Фигуры блогеров (как упомянутый «Башлом и К°») и ученых-публицистов оказались на передней линии этого «тиктокерского» или «паблик-историографического» фронта.


ЧАСТЬ В УПРОЩЕННОМ ИЗЛОЖЕНИИ 


Урус-пьяница 1797 г,  - символ сплетников и беззакоников,  без эздела(эздела доца нах). В Писании таких считали не’людьми

Первый чеченский сплетник пьяница Урус-чеченец, и Его последователи  многие чеченские  блогеры, историки, заражают людей  не лучшим примером, что можно судить по грязным  передачам, комментариям..  На которые вынуждена отвечают  ингушские исследователи, комментарии…
Права историк Дзаурова Т. … в чеченских пабликах уподобившись сплетникам, обсуждают, оскорбляют каждого ингушского историка, исследователя, с определенной целью, чтобы воспитанные люди бросили исследовать ингушскую историю,  которая раскрывает антингушскую ложь под названием «Чеченская история»..
Верные последователи символа  пьяницы Уруса это не только одиозные блогеры Башлом и К’,  а историки с ученными степенями Джамирзаев, Сулейманов, Эльмурзаев, Умхаев, Нухахаджиев, Тесаев, которые лгут, называют ингушей «не народом, предателями», ровно всем чем древние ингуши могли назвать чеченскую сторону где символами стали лидеры двойные агенты..  Антингушская история началась с тукхумной авантюры из 30 гг,  с этих времен ингушская сторона 70 лет молчала, считая что это внешняя  влияние.. Ингушские историки  ничего не имели против когда «Чеченская история»  фантазировалась  на основании ингушской истории(Долгат), …..они естественно против когда чеченские фантазии искажают ингушскую историю, сочиняя несуществовавших общих предков. Ингуши и чеченцы стали  «вайнахами»,  братство которых должно было закалится в сталинском аду, памятью убиенных народов…. что забыли дикари ичкирийцы …сочиняя историю Уруса чеченца



https://yandex.ru/video/preview/14276783147504071826

Чеченский сплетник Урус. «Женитьба на мачехах у ингушей»…


Впервые эта тема затрагивается в книге «ПУТЕШЕСТВИЕ ПО АСТРАХАНСКИМ СТЕПЯМ И ПО КАВКАЗУ», принадлежащей Яну Потоцкому,  1797 года.

В этой своей книге он писал (цитата):



«У них бывает до 5 жен. После смерти отца его сыновья женятся на них на всех, за исключением своей матери, на которой женится его другой брат. Чеченцы часто упрекают их этим постыдным обычаем. Но ингуши отвечают: «Сперва мой отец спал с моей матерью, а теперь я сплю с его женой».

И сразу далее Потоцкий снимает с себя ответственность за эти сведения, говоря: «Я привожу здесь подлинные слова Уруса, не претендуя на подтверждение значения этого силлогизма». Конец цитаты

Теперь нас интересует осведомитель Потоцкого – Урус. Кто он?

О нем ранее автор высказался следующим образом:

Цитата:



«27 октября. Урус, представитель чеченцев, оказал мне честь продолжительного пребывания у меня. Он пил мою «воду жизни…»

И далее:



«28 октября. Чеченец Урус всегда получает огромное удовольствие от моей «воды жизни»» Конец цитаты

По всей видимости, человек настолько увлекся употреблением «воды жизни», что перестал понимать то, что говорит. Отсутствие адекватного восприятия реальности также проявилось в его рассказах о верованиях ингушей.



Так, например, 27 октября он говорит, что (цитата): «У ингушей есть небольшие серебряные фетиши неопределенной формы»



А 28 октября уже говорит, что «ингуши, у которых оно сохранилось, далеки от признания Даала, проклинают его и не почитают ни скал, ни фетишей»

Конец цитаты

Так почитают фетиши или нет?

Особо пикантно утверждение, что ингуши «далеки от признания Даала и проклинают его».

Бред, очевидно, несусветный.

Итог здесь таков, что как сама информация, так и её первоисточник – неприемлемы. Ни со стороны Шариата - в том плане, что свидетельства пьяниц не принимается, ни со стороны разума - в том плане, что свидетель противоречит сам себе.

Но… К сожалению, это никак не смущает каналу «Чеченвойс», настойчиво пытаться выдать эту откровенно ложь в качестве «факта», как они об этом говорят.

Желая утвердить эту ложь в качестве истины, они пытаются выставить дело так, что у этой истории, помимо чеченца Уруса у Потоцкого, есть ещё другие источники.



В числе таковых они упоминают Клапрота, Грабовского и Ковалёва. В сумме у них каким-то чудом получилось, как они сказали, "пять писателей". «Отличное» познание не только истории, но и математики...

Тем не менее, разберем. Во-первых, лживость Уруса, от которого взял сведения Потоцкий нам, думаю, прояснилась

Что касается свидетельств Клапрота, то да, он в свое книге «Описание поездок по Кавказу и Грузии в 1807 и 1808 годах» тоже пишет об этом, якобы, «обычае» ингушей (цитата):



«Они берут 5 и более жен, а после смерти отца самый старший сын женится на них всех, исключая свою собственную мать. Если этот скандальный обычай осуждается в присутствии ингуша, он отвечает: «Мой отец лежит с моей матерью, так почему же я не буду лежать с его женой?» Конец цитаты.

Во-первых, мы должны знать, что книга Потоцкого в 1825 году была издана  самим Ю. Клапротом.



Во-вторых, в своей книге несколькими абзацами ранее, Клапрот прямо ссылается на Потоцкого, передавая некоторые сведения об ингушах.

А в-третьих, далее у него идет текст, в котором уже без ссылок на информатора, между всем прочим, упоминаются шесть различных эпизодов, идентичных тому, что говорил товарищ Урус. И среди них – интересующая нас история о том, как сын берёт в жены овдовевших своих мачех. Так что заимствование очевидно.

Что касается Грабовского, то у него сведения о женитьбе людей на своих мачехах отсутствуют.

Что же касается «Ковалева», то он на самом деле Максим Ковалевский. Написавший в 1887 году книгу под названием «Закон и обычай на Кавказе». В нём он действительно упомянул сей, якобы, обычай ингушей. Но, при этом, сослался, опять-таки, на того же Потоцкого, сказав (цитата):



«Потоцкий рассказывает, что в его время, то есть в конце XVIII века, когда учению Корана не удалось еще реформировать нравы горцев, вдовы по смерти мужа становились по праву женами оставленных ими сыновей; одна только мать не могла сделаться женой сына и поступала к его дяде, то есть к брату умершего. Этот обычай практиковался, впрочем, лишь у одного из чеченских племен – ингушей. На замечания Потоцкого о безнравственности подобного обычая хозяин его, ингуш-урус, отвечал: отец мой проводил же ночь с моей матерью, я не вижу, почему мне нельзя провести ее с его женой» Конец цитаты.

При этом, очевидно, Ковалевский допустил две ошибки в передаче сведений: 1) замечания делал не Потоцкий и 2) отвечал не ингуш. И замечания и ответ исходят от того же злосчастного Уруса.

Если же некий чеченец решит, что Ковалевский – надёжный источник информации, то пусть прочтет текст далее. Сразу же…




Цитата: ««И при жизни мужа чеченки редко когда соблюдают верность.
Распутство, по отзыву путешественников и русских администраторов, составляет общую черту чеченских нравов. В этом отношении показания Потоцкого, который, со слов русского пленного, говорит о разгулье, каким нередко заканчиваются чеченские вечерницы, или посиделки[19], сходятся со свидетельствами одного из собирателей ингушских адатов – Нагорного»
Конец цитаты.

От себя здесь же скажу, что Ковалевский и здесь перевирает того же Потоцкого… Ибо у него нету ничего о «распутстве» чеченских нравов. Последнее является домыслом Ковалевского.

Одним словом, вся эта история – чистой воды ложь и провокация воспалённого сознания одного бедолаги.

По всей видимости те, кто её сегодня упорно транслируют и желают утвердить в качестве истины являются нравственными потомками этого человека.

Мы же просим защиты у Аллаха от подобного наследия.

После всего задаешься вопросом: что людей заставляет так поступать? Думаю, проблема в грязных помыслах  и мутном намерении … Далеких от норм Ислама, которые устами посланника Аллаха, ; говорят, что мы должны обращается с людьми так же, как желаем, чтобы [люди] обращались с нами…»

Разве кто то пожелает, чтобы о его народе говорили на основе свидетельств алкоголиков и лжецов?

Разве кто-либо из чеченцев примет подобную ахинею, сказанную неким алкоголиком, в адрес своего народа? Которую он, например, рассказал бы графу Потоцкому? После чего её потом повторят «пять писателей»… Или сто пять…

Конечно же, нет.

Так не принимайте же подобное и для других.

На этом призыве завершаю. Надеюсь, он дойдет к сердцам, отзывающимся на благое.

И хвала Аллаху, Господу миров


Часть 2

Почему 1797 году  Урус - чеченец   так не любит ингушей, сплетничает о них, если ингуши и чеченцы были в прошлом  одним народом, как пытаются доказать чеченские историки.. …….??????
Чеченские  историки упоминают Дубровина Н. где он назвал чеченцев -нахчи,… без подробности..


Дубровин - «По чеченским преданиям чеченцы пришлый народ,».
По словам  лживого Тесаева чеченцы ушли с Тимуром( госуд’Чеч) а потом вернулись …? Вассалы Тимура восточный Кавказ до границ с ингушами.
г. Г. Вертепова *), основаннымь на собранныхь Н. Дуброви•
нымь преданіяхь, чеченцы пришли откуда-то на берега Аргу-
на и Сунжи всего два-три вка назадь, и вивст сь ними же пришли и родоначальники части восточных ингушей.»….

Дубровин ; 1.« Дом чеченца деревянный, бревенчатый или турлучный, обмазан с обеих сторон глиною и выбелен: внутри его относительно чисто, опрятно и светло.» ……2.Жилища джерахов, кистин, галгаев, цоринцев и мереджинцев, составляющих Ингушевский округ, состоят преимущественно из старых каменных башен, сложенных из камня, без цемента и имеющих несколько ярусов».

1. «Кистины отличаются более строгим соблюдением гостеприимства.»

2.«Гостеприимство чеченца, говорит Пассек, далеко ниже того, как привыкли воображать: без расчета чеченец не испечет теперь гостю чурека (хлеба), не зарежет барана, и было несколько примеров, что гости обкрадывали хозяина, хозяин обирал своих гостей (Чечня и чеченцы. А. П. Берже. Нечто о Чечне, Клингера Кавказ 1856 г. № 97 и 101. Воспоминание о кистинах А. Зиссермана Кавк. 1851 г. № 94. Аул за Тереком, А. Чужбинского Пантеон 1855 г. № 8. Горы и Чечня Пассека (рукопись». ….


3.«Но едва только они (чеченцы)достигнут такого возраста, в котором могут владеть оружием, власть отца теряет свою силу и право сильного определяет все семейные отношения между отцом и его сыновьями. Все мужчины — члены одной семьи — равны перед судом адата. Кровомщение допускается и между членами родной семьи, и бывали примеры, что когда отец убивал одного из сыновей, то братья, в отмщение, убивали отца. Мать, никогда и ни в каком возрасте, не имела никакой власти над детьми. Во многих случаях она не пользуются даже и тем уважением, которое сама природа вкладывает в человека, как к виновнице его существования. Восьмилетний сын часто обращается с матерью с большим пренебрежением и даже цинизмом.
— Когда я выросту, говорит он матери, я сделаю тебя своей любовницей.»