25. Павел Суровой Убийство по-семейному

Глава 25

 После полудня Аглая Антоновна снова попросила Юлию уделить ей несколько минут. Надо сказать, что за первую половину дня она успела побеседовать почти со всеми обитателями дома. Юлию она застала одну — в старой классной комнате, той самой, где когда-то занимались с детьми.

 Аглая Антоновна вошла, как всегда, с неизменной вязаной сумочкой, задержалась у окна и сразу же заговорила, будто продолжая давно начатый разговор:
— Какая прелесть… Вид из окон совершенно очаровательный. И книги — до боли знакомые. Ах, Шарлотта Йонг! Вы обратили внимание, с какой точностью она умела воссоздавать атмосферу викторианской Англии? Какая достоверность, какая нежность! Большие семьи, уклад, который теперь, увы, ушёл безвозвратно… Она писала об этом с такой любовью. «Наследник Рэдклиффа», конечно, роман печальный, но сколько добрых слёз пролито над судьбой бедного юноши! Прекрасная дань таланту. Я, признаться, предпочитаю счастливые финалы, но ведь нельзя всегда на них рассчитывать. Зато сколько мужества и веры в справедливость у её героев! Думаю, придёт время, и мисс Йонг будут ценить не ниже Троллопа — а может, и выше. Присядьте, пожалуйста, пани Юлия.

 Юлия послушно села. Нужно было как-то прожить этот день, и было почти всё равно — смотреть ли бездумно в окно или слушать рассуждения о викторианских романах. Антон увёл Романа прогуляться, Алла уехала в госпиталь к мужу, Маняша, хотелось верить, прилегла отдохнуть. Юлия опустилась на первый попавшийся стул и устало посмотрела на Аглаю Антоновну.
— Это тяжёлое испытание, — мягко сказала та. — Прошу вас, не думайте, будто я не сочувствую вам, когда вновь прошу вспомнить любые детали, связанные со средой вечером.
— Я не могу сообщить ничего нового.
— Возможно. Но мой опыт подсказывает, что люди, наиболее близко соприкоснувшиеся с трагедией, редко рассказывают всё. Иногда — из желания защитить близких. Иногда — просто не осознавая важности того, что умолчали. В данном случае я убеждена: кто-то здесь знает больше, чем говорит. Я пока не знаю — кто именно и что именно. Но уверена: нужная информация находится в этом доме. Если собрать мелочи, обрывки, детали — может сложиться ясная картина. Поэтому прошу вас: поделитесь всем, что сохранила память. И, пожалуйста, не бойтесь. Страх — плохой советчик.
— Мне кажется, я ничего не скрыла, — ответила Юлия, прямо глядя на неё.
Аглая Антоновна взялась за вязание.
— Посмотрим. Расскажите всё, что вы можете вспомнить о настроении Анны Павловны в среду вечером.
— С ланча до ужина я её вообще не видела.
— Она спустилась в столовую прямо из своей комнаты? Никуда по дороге не заходила?
— Да. Алла дала звонок к обеду, я вышла в коридор. На площадке мы встретились, и к столу шли вместе.
— Какой она вам показалась? Угнетённой? Нервной?
— Ничуть. Она была… такой, как всегда.
— Прошу прощения, но я не имела счастья быть с ней знакома. Что значит — «как всегда»?

 Юлия нахмурилась.
— Я не любила Анну Павловну. Думаю, вам это известно. Вы видели её фотографии — она была очень привлекательна. Следила за собой: за волосами, кожей, руками, манерами. Всегда держала себя в руках. Я, например, могу быть раздражённой, даже резкой — от усталости, злости, обиды. Если я срываюсь, то потому, что не могу сдержаться. Анна была не такой. Если она позволяла себе резкость — значит, решила это заранее. Сиюминутные обстоятельства на неё не влияли. Она сама задавала настроение. Возможно, я несправедлива… Но невозможно быть полностью справедливой к тому, кого не выносишь.

 Аглая Антоновна задумчиво посмотрела на неё.
— Значит, умела владеть собой?
— Безусловно. Я ни разу не видела, чтобы она сорвалась.
— Итак, — продолжила Аглая Антоновна, — вы встретились у лестницы. О чём говорили?
— Она говорила о Жене.
— Постарайтесь передать её слова, как можно точнее.

 Юля провела рукой по лбу. Сцена возникла в памяти почти зримо — как кадр старого фильма.
— Она сказала: «Очередной весёленький обед… Ты уж помоги нам поддерживать разговор. Женя меня очень тревожит. У нас был скандал, и теперь, благодаря ему, об этом знает весь дом». Я что-то ответила — уже не помню. Потом она сказала: «Он выглядит ужасно. Никогда не видела его таким. А ты?» Я согласилась. Тогда она добавила: «Хотелось бы, чтобы он скорее вышел из этого состояния. Мне даже страшно становится».

 Юлия замолчала.
— И это всё?
— Да.
— В тот момент вы уже знали, из-за чего произошла ссора? Слышали о том, что случилось в комнате Антона?
— Нет.
— Вы решили, что это обычная размолвка?
— Я подумала, что они поссорились из-за коттеджа старика Хадька. Анна наговорила Жене небылиц, чтобы освободить домик, а он выяснил, что она его обманула. Старик Хадько остановил его на дороге и всё высказал. Я при этом присутствовала.
— И вы сочли это достаточным поводом для серьёзной ссоры?
— Для ссоры — да. Женя не выносит лжи. Он боготворил Анну. Считал её почти ангелом. Это был для него сильный удар.
— Понимаю, — тихо сказала Аглая Антоновна, склонившись над вязанием. — Вы очень наблюдательны, пани Юлия. Вы видели всех незадолго до смерти Анны Павловны. Вы сказали, что она была «как всегда». За обедом вы не заметили перемены в её настроении?
— Нет. Она была оживлённой. Говорила в основном со мной, иногда с Аллой.
— О чём?
— О пьесе, которую я недавно видела. Она спрашивала, стоит ли идти. Я старалась говорить больше. Она рассказывала о знакомых, которые никак не могли выселить прежних жильцов. Пустые разговоры.
— А Евгений?
— Молчал. Почти ничего не ел.
— А Анна Павловна?
— Говорила и ела с аппетитом.

 С каждым вопросом на сердце у Юли становилось всё тяжелее. Она действительно ничего не утаила. И что это изменило? Могла ли она поверить, что женщина, которая всего два часа назад оживлённо обедала и разговаривала, вдруг решила покончить с собой?Перед её глазами встал Женя таким, каким он был за столом: отрешённый, с покрасневшими глазами, с дрогнувшей рукой, когда он наливал себе виски. Ужас медленно, липко охватил её.
— Вам плохо? — быстро спросила Аглая Антоновна.
— Немного… Это всё, что я знаю.

 Юля встала и вышла из комнаты.
 Аглая Антоновна осталась сидеть с вязанием.
 Одна из коротких фраз, брошенных Юлией, вдруг вспыхнула в её памяти особенно ярко — словно подчёркнутая красным карандашом.