7. Холодные воды Балтики

Холодные  воды Балтики.


   Осень девяностого года выдалась тёплой и мягкой, дождей было немного, и уcталый октябрь, уходя на покой и заслуженный отдых, плавно и незаметно перетекал в ноябрь. По ночам иногда уже случались заморозки, и тогда лужи покрывались тонким льдом, который с наступлением дня превращался обратно в воду, и в ней отражались тяжёлые облака, нависающие над постепенно остывающей землёй. Деревья на Средней Волге, сбросив с себя листву, готовились к наступлению долгой зимы, которая бывает в этих местах довольно холодной. И лишь только вековые корабельные сосны, высокие и стройные, великое множество которых произрастает в районе Тольятти, сохраняли нарядный, зелёный цвет своей душистой хвои…

   Отпуск в этом году у меня был больше полугода, но разумеется, я не собирался отдыхать до января, а дожидался своего парохода, который в эту зиму должен был работать в регионе Балтийского и Северного морей. Надо заметить, что в сентябре произошло важнейшее в моей жизни событие, я женился и отныне был в ответе за свою семью, и впервые собирался в море в статусе женатого человека. На этот раз в моих планах было - в предстоящем мне плавании  купить за границей какой-нибудь подержанный автомобиль, так как давно хотелось иметь свою собственную машину.
 
   В конце октября я съездил в отдел кадров и получил направление на то же самый «Сормовский-3051», на котором трудился в предыдущем своем плавании. Инспектор по работе с плавсоставом сказала мне, что много моряков из прошлого нашего экипажа тоже назначены на это же судно, и собираются так же как и я, работать наступающей зимой, на Балтике…

   Наконец, в первых числах ноября пароход наш прибыл в Тольятти и встал на якорь в гостеприимном затоне посёлка Шлюзовой. Судно было загружено специальным формовочным песком из Волгограда, назначением на Череповец, где находится знаменитый на всю страну, крупный металлургический комбинат Северсталь. По всей видимости из этого песка изготовлялись формы для чугунного литья, или что-то в этом роде. Стоянка в затоне намечалась не более суток, и за это время команде нужно было получить продукты, снабжение и поменять большую часть экипажа.

   Я приехал на пароход после полудня, и обнаружил обилие знакомых и незнакомых лиц, тут и там стоящие в коридорах чемоданы и сумки, и без конца хлопающие каютные двери. Поздоровавшись с четвёртым механиком Андреем и боцманом Санычем, которые прибыли на борт чуть раньше меня, я заселился в ту же каюту, где жил и в свой прошлый рейс. Соседа пока не было, потому я сразу занял свободную нижнюю полку, и получив у буфетчицы постельное белье, начал заправлять кровать. Когда я поднял матрас, то был крайне изумлён тем, что вся полка под ним была завалена деньгами! Сначала мне на радостях показалась, что это все бледно-голубые пятирублёвки, но при более внимательном рассмотрении, я понял что это болгарские купюры достоинством в пять лёвов, но удивительно похожие на советские… Я собрал все деньги и насчитал пять с лишним сотен лёвов! Было очень интересно, кто это жил в каюте, и уехав домой, оставил под матрасом болгарские деньги? Положив стопку чужеземных банкнот на стол, я продолжил застилать кровать, но тут дверь в каюту открылась, и я увидел своего нового соседа. Примерно одного со мной роста, но старше лет на десять, с улыбкой на лице он вошёл в каюту и протянул мне руку со словами:
     - Моторист, Раис!
     - Привет! Олег, матрос! - пожал я ему руку. - Ты не против, Раис, я нижнюю полку займу?
     - Нет, нет, нормально. Я люблю наверху спать.- ответил мой новый сосед.
     - Ну и хорошо! Посмотри, кстати, у себя под матрасом повнимательней! Я под своим только что нашёл пятьсот с лишним лёвов! - сказал я Раису, и показал на стопку денег, лежащую на столе.
     - Во как! Сейчас гляну! - ответил мой новый товарищ, и обследовал свою вторую полку.
     - Нет, у меня тут ничего! - сообщил Раис.
  Внезапно мы с ним услышали какие-то громкие, женские крики из коридора, и открыв каютную дверь, и увидел около выхода на главную палубу двух незнакомых женщин с дорожными чемоданами в руках, и перекошенными от злобы лицами. Одна из фурий, глядя мимо меня куда-то в коридор, крикнула что было сил хриплым, прокуренным голосом:
     - Да ну их всех в манду! Пойдём отсюда на хер, Натаха!!!
     - Пойдём, Саха!!! - ответила ей вторая мадам.
   После чего обе выбрались наружу из жилой надстройки, громко хлопнув тяжелой, железной дверью.
     - Кто там так орал? - спросил меня Раис.
     - Не знаю, какие-то две девки! Видимо, старые повар с буфетчицей. - ответил я.
    И это действительно оказались бывшие камбузные работницы, как оказалось, их сменили чуть раньше, чем они сами планировали, что и вызвало такое их резкое негодование. Этим же вечером, за сигаретой на юте, старпом рассказал мне про этих двух девушек...
 
    Наташа и Саша (или как они сами себя называли - Саха с Натахой), были уроженками одной из Советских республик, с берегов тёплого, Чёрного моря. Окончив учебу в училище у себя, на малой родине, они оказались на берегах Волги, куда их занесло какими-то загадочными, никому не ведомыми тропами распределения. Девушки отличались весьма склочным характером, громкими прокуренными голосами, и яркими крашенными волосами, а также наклонностями к совместному проживанию, которое совсем скоро под веселым радужным флагом станет очень популярным во многих «цивилизованных» странах запада. Прибыв в июне на борт судна, они попросили разместить их в одну двухместную каюту, хотя для повара и буфетчицы были предусмотрены отдельные, одноместные. Следуя французской пословице «чего хочет женщина, того хочет Бог», судовая администрация женское пожелание удовлетворила, и поселились Саха с Натахой в нашей, с Пал-Секамом каюте...

    Готовили девушки не очень вкусно, что было несколько странным, все-таки их национальная кухня была весьма знаменита своими разнообразными, аппетитными блюдами, да и чистотой все вокруг на камбузе не блестело, хотя в общем и целом, со своей работой они все же справлялись. Ну и конечно, молодежь из состава экипажа, обычно обделённая женским обществом, пыталась «подбивать клинья» к этим двум работницам пищеблока, оказывая им всяческие знаки внимания… Но все подобные попытки были тщетными, живущие в одной каюте «розовые фламинго» были увлечены друг другом, и на мужественных, брутальных моряков, они смотрели исключительно как на капризных и вечно недовольных,  пожирателей приготовленной ими еды…

    Надо отметить, что пароход тем летом после выгрузки на Волге вернулся в Черноморский бассейн, и работал в основном на линиях между Болгарскими и Советскими портами. На стоянках в Варне и Бургасе наши моряки чувствовали себя как дома, без всяких проблем ходили они отдыхать в город, купаться на местные пляжи, или просто - пропустить по кружке холодного пивка после работы. Местные деньги-лёвы у наших морячков всегда водились, благодаря какой-то, прямо избыточной, любви болгар к кофе. Все было просто, растворимый кофе в банках привозился из Союза, и с «накруткой» продавался в Болгарских портах местным докерам. И нашим морякам, и портовым работникам, от этого была только хорошо, все были довольны таким небольшим бизнесом, да и таможня как-то закрывала на это глаза. По всей видимости, и те болгарские деньги, что я нашёл под матрасом в своей каюте, тоже имели определенный, кофейный «запах»…

    Со слов Чифа, пару месяцев назад на отходе в рейс, из порта Феодосии, Саха с Натахой забыли сдать на аккредитив в Сберкассе и внести в декларацию на вывоз из страны, несколько сотен рублей, полученных ими в виде заработной платы. Это нарушение было не так чтобы очень серьезным, поскольку деньги не были где-то спрятаны, и тянуло на какой-то небольшой штраф, но феодосийский таможенник решил разнообразить свой скучный рабочий день, и подшутить над незадачливыми девахами…
    Положив на стол найденные в кошельке у Сахи деньги, служащий Советской таможни сделал суровое лицо, и задал вопрос:
     - Откуда у вас такая сумма денег, не задекларированная  на вывоз из страны?
     - Та то ж, мы ж зарплату, получили ж! - широко раскрыв подведённые глаза, ответила буфетчица.
     - Ну а почему в декларацию наличные деньги не внесены?
     - Тю, каку таку дефларацию? - спросила изумленная Саха, услыхав малознакомое слово.
   Таможенник улыбнулся, и объяснил:
     - Сумма наличных денег, разрешённая к вывозу за границу не должна превышать тридцать рублей. А у Вас около двухсот рублей! Это нарушение таможенного кодекса Советского Союза! Что будем делать?
     - Та то ж, мои хроши, зарплата!
     - А может быть это - контрабанда?! - железным голосом спросил таможенник.
     - Ой, та ну шо вы! Яка така хантрабанда?
     - Злостная контрабанда! Деньги будем конфисковывать!
     Услышав такой суровый вердикт представителя власти, Саха заголосила, как большая выпь на болотах Гримпинской трясины:
     - Ой, Натахааааа, дядька деньхи отымает!!!
    Натаха, которая находилась тут же в каюте, встрепенулась, подобно раненой лани, и сразу пришла на помощь своей подруге:
     - Та мы ж, тогда ж, Борису Васильичу пожалуемся!
     - А кто такой Борис Васильевич? -  спросил таможенник.
     - Та тож, капитан наш!
     - Ну хорошо, жалуйтесь!
    Расстроенные  работницы пищеблока в сопровождении таможенника сходили в каюту Мастера, где подобострастно и глубоко раскаялись в своей забывчивости. В итоге, часть денег они внесли в декларации, а часть сдали в судовую кассу, и на этом инцидент был улажен.

    Ну и упоминая о Болгарии, просто невозможно не рассказать историю, которая произошла примерно в те же времена, с одним из старпомов, работавшим в нашем Пароходстве…

   Судно, на котором он тогда трудился, тоже стояло на «банановой линии», как у нас называли летние рейсы в Болгарские порты. В Болгарию везли лес-кругляк, а обратно грузились всевозможными консервированными фруктами. Работа эта была размеренная и неспешная, погрузки-выгрузки в портах длились по много дней, а морские переходы были короткие, по тёплой и спокойной воде…
   После таких рейсов рундуки в каютах команды, как правило, были забиты стеклянными банками со всякими вкусностями, например, компотами из персиков, яблок, черешни  и тому подобным, и всё это являлось результатом плодотворного общения экипажа с работниками портов солнечной Болгарии…

   Тот старпом, лет чуть меньше сорока, веселый и разбитной малый, тоже был человеком весьма общительным, и его деятельное общение с одной знойной, чернобровой и темноволосой болгаркой-тальманом(счетчицей груза) как-то само-собой переросло в бурный и скоротечный роман. Тёплым летним вечером, влекомые друг к другу молодые люди, посидели в кафе, погуляли по набережной Бургаса, и долго любовались прекрасным закатом, не разжимая страстных объятий… А когда совсем-совсем стемнело, они пришли на пароход, и уединились в каюте старпома, где и произошёл такой вожделенный, и неоднократный процесс «таинства брака»….

   Надо сказать, что шумоизоляция в жилых помещениях теплоходов проекта «Сормовский», лишь чуть лучше чем в туристической палатке, а потому звуки жаркого общения представителей двух братских, славянских народов, разносились далеко по всей палубе юта, на которой располагалась старпомовская каюта… Разумеется, что после первой же такой ночи, живший по соседству Помпей, наслушавшись всевозможных вздохов, стонов, скрипов, криков и прочих звуков, наутро сделал замечание Чифу, что мол, негоже так вести себя молодому коммунисту, строителю социализма! Но старпом лишь кратко извинившись, без всякого глубокого раскаяния, убежал куда-то по своим делам, а посеревший от негодования помполит затаил лютую злобу к любвеобильному соседу!

   Излишне говорить, что и следующей ночью, все живущие поблизости от каюты Чифа, снова слушали самые разнообразные звуки любовных утех… Бедный Помпей, опять до утра ворочался, тщетно пытаясь заснуть, видимо старые и вялые бесы как-то нехотя расшалились в его душе, вспомнились ему времена далекой молодости, освоение целинных и залежных земель в Казахстане, да так что на рассвете пришлось пить таблетки от давления. Ближе к обеду невыспавшийся, злой партработник, с мешками под глазами, встретив Чифа в коридоре, пообещал тому все кары небесные, и серьезное взыскание по партийной линии! Старпом внимательно выслушал помполита, и ответил:
     - Да мне по херу! Делайте что хотите! - и как всегда убежал по своим старпомовским делам.
    Вечером того же дня судно уходило в море и знойная болгарка, стоя на пирсе в лучах заходящего Солнца, утирала слёзы, и маша рукой уходящему вдаль пароходу, напоминала «стройную фигурку цвета шоколада»...

    Через пару недель судно пришло на ремонт в Тольятти, и помполит, выполняя свой партийный долг,  рассказал секретарю парторганизации судоремзавода про аморальное поведение старшего помощника капитана. Конечно, такое нарушение трудовой и партийной дисциплины нельзя было оставить без должного внимания, и потому старпом был приглашён на очередное, заводское партсобрание.

    Жарким августовским вечером, после рабочего дня, в зале для совещаний, в здании заводоуправления, собралась партийная ячейка берегового и плавсостава, а проще - все кого смогли собрать из коммунистов. В душном помещении, широко открыв окна, и слегка прикрыв глаза, уставшие работяги и их начальники прослушали емкий и обстоятельный доклад секретаря партбюро, потом ещё минут на двадцать вялых выступлений в прениях, и последнее, что было на повестке дня - это аморальное поведение старпома Иванова.
 
    Едва помполит парохода начал свой рассказ про вопиющий случай, который недовно произошёл в порту Болгарии, как коммунисты в зале оживились, и стали требовать более детальных подробностей! А кто-то даже начал со знанием дела советовать, и комментировать:
     - Чиф, ты бы ей, чтоб она не верещала, рот завязал бы, что ли!
     - Или чем нибудь заткнул бы!
     - Да, он наверное и так затыкал, да и не только рот!!
     - Хоть бы на помощь кого позвал!
     - Товарищи, товарищи, давайте по-серьезнее, - обратился секретарь собрания к членам партии.

   По общему настроению собравшихся, было видно, что особых осуждений они не испытывают, как говаривал герой кинофильма, снятого по повести Булгакова, Полиграф Полиграфыч: «дело то - молодое!». Да и сам старпом-то был холостым, ну и вроде как укреплял дружеские связи и поддерживал взаимоотношения между братскими социалистическими странами! Некоторые голоса из зала уже предлагали расходиться по домам, так как все устали, а заключительная повестка дня была хоть и интересна, но не настолько серьезная чтобы заседать допоздна. Но помполит был неумолим, разгневан не на шутку, и требовал непременно исключить Чифа из рядов членов КПСС! Наконец слово взял парторг, и обратился к старпому:

     - Иван Иванович, что же там у вас произошло? Что можете сказать по существу дела?
    Чиф поднялся со своего места, обвёл пристальным взглядом весь зал, и громким, поставленным голосом доложил:
     - Товарищи, я драл её, со всей пролетарской злостью!!! И коммунистической ответственностью, товарищи!!!

   Актовый зал взорвался от дикого, гомерического хохота сидящих в нем идеологических борцов!!! Парторг от смеха аж прослезился! Разумеется, что ни о каком серьезном наказании уже не могло быть и речи! С горем пополам, коммунисты проголосовали за строгий выговор герою-любовнику, и разошлись по домам. А история эта тут же стала достоянием всех работников судоремзавода, и сразу превратилась в байку...

   
   Холодным погожим утром, в первых числах ноября, окончив все свои дела в Тольятти, экипаж судна был готов к выходу в рейс. На борту завершались последние приготовления, и сейчас мы только ожидали своей очереди на шлюзование, чтобы выйти в Куйбышевское водохранилище (оно же-Жигулевское море) и начать путь вверх по реке. Больше половины нашей команды из тех моряков, кто работал прошлой зимой на Средиземноморских линиях, опять собрались на борту, и направлялись в холодные воды Балтийского моря. Кроме нас, с боцманом Санычем, в нашей маленькой палубной команде были еще два матроса, Саша, небольшого роста, толковый и грамотный, уроженец Ленинграда, и Сергей(по прозвищу Моррис), родом из Шлюзового. Серёга, и внешне и своей статью, несколько похожий на популярного актера Дольфа Лунгрена, только недавно отслужил в Роте почетного караула в Москве, и для него это был первый рейс после службы в Армии. В целом же, наша небольшая боцманская команда, была вполне адекватна и трудолюбива, все мы только что сели на пароход, и намеревались работать до следующей весны…

   Ближе к обеду наш «Португал», выбрав кормовой и носовой якоря, малым ходом направился в шлюза, позволяющие пройти плотину Волжской ГЭС им. Ленина. С правого борта остался судоремонтный завод, с его цехами и длинным слипом, уходящим в темную, холодную речную воду. Войдя в шлюз под номером двадцать два, судно поднялось на полтора десятка метров вверх, осторожно покинуло шлюзовую камеру и оказалось на акватории торгового порта. Причалы грузового терминала и речного вокзала остались по нашему правому борту, потом мимо нас медленно проплыла гостиница «Чайка», в которой я провёл свою последнюю ночь перед уходом на воинскую службу четыре года назад, осенью восемьдесят шестого. Мы постепенно добавили ход до среднего, и довольно скоро высокие, шестнадцатиэтажные дома Комсомольского района Тольятти остались далеко справа по корме. Ещё примерно через час пути мы миновали жилые квартала Нового города, и я в бинокль хорошо рассмотрел свой дом, в те времена это было одно из самых крайних зданий Тольятти, расположенных наиболее близко к берегу Волги. Наконец, пригородные и дачные посёлки тоже скрылись из глаз, судно давно набрало полный ход, и два немецких мощных главных двигателя 6NVD48 ритмично стуча клапанами, уносили нас все дальше вверх по Волге-матушке…

      В этом рейсе я стоял матросскую «собачью» вахту, с нолей часов, а в машине эту же вахту стоял Раис, мой новый сосед по каюте. Моим вахтенным начальником был второй штурман Алексеич, с котором мы уже работали в прошлую зиму на Средиземке. Небольшого роста, спортивный и подтянутый, старше меня на 6 лет, очень грамотный и толковый, секонд был уроженцем Казани, и много рассказывал про свой родной город. У Раиса вахтенным начальником был второй механик Дайнис Маргоныч (или просто Маргоныч). Высокий латыш, обладатель большой седеющей бороды, и прибалтийского акцента, был спокойным и рассудительным моряком, и опытным, хорошо знающим своё дело механиком. Все мы, стоящие эту ночную вахту, только недавно сели на пароход, и ближайшие несколько месяцев нам предстояла интересная, совместная работа.

   Погода в начале ноября на Средней Волге стояла сухая и довольно прохладная, и уже ощущалось скорое приближение холодов. Световой день становился все короче, и осень, все ещё изо всех сил цепляясь за последние отведённые для неё календарные недели, уже готовилась передать права правления долгой, белоснежной зиме…

   Тем временем пароход, продвигаясь все выше вверх по реке, каждый день проходил большие и малые города, в которых я уже успел побывать за время свой работы на флоте.
   Первым мы прошли Ульяновск, с его мостом, и я вспомнил, как в этих местах в апреле восемьдесят пятого года, на моей первой в жизни вахте в «машине», у меня закончилось топливо в расходной цистерне. Вахтенный штурман Федорыч, по совместительству - старший механик, тогда так знатно отругал меня, что это мне запомнилось на всю оставшуюся жизнь…

   Потом миновали Казань, малую родину Алексеича, и здесь я как-то провел всю ночь на речном вокзале, ожидая первый «Метеор» на Чистополь, когда догонял свой буксир-толкач «Дунайский-22»…

   Новочебоксарск, где я отмечал своё восемнадцатилетие, и Козьмодемьянск с Васильсурском, спорящие за право считаться Васюками, тем местом где Остап Бендер проводил сеанс одновременной игры в шахматы, один за другим промелькнули,и остались у нас по корме, на правом берегу великой русской реки…

   Горький, который пару недель назад переименовали обратно в Нижний Новгород, мы прошли без обычной остановки и стоянки на якоре, так как торопились доставить груз в Череповец. После того как мы миновали ГЭС в Городце и вышли в Горьковское водохранилище, начались малознакомые мне места, так как бывал я здесь всего один раз, во время моего первого в жизни рейса из Тольятти в Калинин.

   Чем выше мы поднимались по Волге, продвигаясь на северо-запад России, тем прохладнее становилась погода. Невысокие кучевые облака заполонили весь небосвод, но настойчивое Солнце всегда находило между ними лазейку, чтобы заглянуть вниз, на наш, весело бегущий вверх по реке, пароход. Иногда эти, наполненные влагой, облака изливались дождями, и тогда на палубе становилось совсем уж промозгло и неуютно…

  Через пару дней, миновав один за одним Кинешму, Кострому, Ярославль и Рыбинск, мы вышли в Рыбинское водохранилище, и пройдя до упора в северную его часть, ранним ноябрьским утром, прибыли в дымящий заводскими трубами металлургического комбината, промышленный центр, Череповец. Судоходные пути в этих местах были довольно сложными, так как город расположился в месте слияния двух рек, Шексны и Ягорбы, и количество навигационных буёв на подходах к порту было просто каким-то невероятным...

   Вскоре после швартовки к причалу началась выгрузка, и два высоких портальных крана «Альбатрос» непрестанно вращая свои башни, принялись вынимать мелкий желтый песок из наших трюмов, и ссыпать его в одну большую кучу на берегу. На следующий день выгрузка была окончена, и пароход наш отправился вверх по Шексне, направляясь Волго-Балтийским путём, в Ленинград.
 
  Переход из Волги до Балтийского моря, как говорили знающие моряки, обычно занимал порядка трёх дней, проходил он по внутренним водным путям и был введён в эксплуатацию в середине шестидесятых годов. Места по которым мы продвигались в Вологодской и Ленинградской областях были довольно живописны, а густые хвойные леса, порою простирающиеся до самого горизонта, очень мне напомнили бескрайнюю дальневосточную тайгу….

   В течение нескольких следующих дней мы прошли около восьми сотен километров (именно в них измеряются дистанции на внутренних водных путях) по каналам, рекам и озёрам, самые известные из которых - Онежское и Ладожское. Переход по Ладоге выдался на мою ночную вахту и мы с боцманом Санычем, хорошо промыв трубопроводы пожарной системы, наполнили все, предназначенные для этого танки, чистейшей ладожской водой. Тогда это была повсеместная практика, и все проходящие по этому большому озеру пароходы использовали свой шанс запастись свежей, пресной водой.
 
   На четвёртый день пути, миновав за время перехода по Волго-Балтийскому пути девять шлюзов, мы наконец вошли в Неву в районе небольшого, но знаменитого, города-крепости Шлиссельбург. Пройдя еще нескольцо десятков километров по этой довольно короткой и полноводной реке, ярким солнечным днём, мы наконец прибыли в Ленинград и встали на якорь, в ожидании проводки через городские мосты.
 
   Пароходов, стоящих на рейде в устье реки Славянка, было не более десятка, и в основном это были суда река-море плавания, направляющиеся в морской порт Ленинграда или Балтийское море. Стоянка на якоре выдалась не очень непродолжительной, после полуночи эфир в судовых УКВ радиостанциях активизировался и уже почти не смолкал, и на рейде стало довольно оживленно. Небольшой катерок, резво бегающий по речной глади, подходил к каждому судну для высадки лоцмана, и затем, пароходы, в определенном порядке один за другим снимаясь с якорей, разворачивались и следовали вниз по холодной, темной Неве...

   Надо заметить, что прохождение Ленинградских мостов-исключительно ответственное и серьезное дело! Следуя хорошей морской практике, для выполнения этой задачи на руль ставится самый опытный рулевой, и очень часто это бывает кто-нибудь из штурманов, как наиболее подготовленный для управления судном специалист. Так и в этот раз на руле стоял наш секонд Алексеевич, а я просто находился на мостике, выполняя функцию наблюдателя. И разумеется, мне было на что посмотреть! Зрелище очень величавое, когда пароход водоизмещением несколько тысяч тонн проходит между каменных устоев моста, где ширина судоходного пролёта составляет около пятидесяти метров! Под тусклым светом неполной Луны, судно на приличной скорости шло по наполненной суровой важностью Неве, закованной в гранит молчаливых набережных, и только старинные, величавые здания провожали нас в ночной тишине.  Под некоторыми мостами оставалось менее двадцати метров от нашего борта то тёмного, сырого гранита, и казалось, что можно дотянуться рукой и пощупать сырой, холодный камень.

   Наконец мы миновали мост Лейтенанта Шмидта, последний из восьми за этот короткий переход, и пройдя ещё около часа, ошвартовались под погрузку в морском порту Ленинграда. Время было уже начало пятого, и вся команда за исключением вахты, отправилась отдыхать по каютам...

   На следующий день я проснулся в двенадцатом часу, пообедал и вышел к трапу, чтобы принять вахту у матроса Сергея. На палубе было солнечно и уже довольно прохладно для середины ноября, хотя до настоящих холодов было еще конечно, очень далеко. Пароход грузился алюминием на датский порт Оденсе, и блестящие в солнечных лучах связки слитков этого «крылатого» металла, раз за разом отправлялись в наши трюма.
   Не успели мы с Серегой перекинутся парой слов, как в нескольких шагах от трапа зазвонил телефон связи судна с берегом. Моррис схватил трубку и громко ответил:
     - Да!
   Надо сказать, что качество телефонной связи в те времена не всегда бывало на высоте, и очень часто собеседника на другом конце провода было практически не слышно. Серега, между тем, продолжил разговор с телефонной трубкой:
     - Что!? Кого? Комарова? Да, подождите минутку, сейчас позову!
   Сергей оставил трубку лежать около аппарата, а сам направился в надстройку, и проходя мимо меня добавил:
     - Вроде мастера к телефону, пойду позову! Давай, спокойной вахты!
     - Хорошего отдыха! - ответил я, прикуривая сигарету.
   Серега ушёл в надстройку, а я, проверив швартовые на корме, вернулся обратно к трапу, куда, сверкая линзами очков, вскоре подошёл Мастер, которого оторвали от обеда, и схватив трубку телефона, громко возвестил:
     - Комаров у аппарата!
   Выслушав собеседника на другом конце провода, через пару секунд капитан продолжил:
     - Что?! Да, Комаров слушает!
   Еще через несколько секунд Мастер, покраснев от гнева, крикнул в трубку:
     - Да, я - Комаров! Нет, я не космонавт!!! Я - моряк, капитан!!!
     Выслушав голос на другом конце линии ещё немного, мастер раздраженно ответил:
     - Я не знаю!!! Нет тут никаких космонавтов, это грузовой пароход, а не космодром!!!
    После чего швырнул трубку на аппарат, и бурча себе под нос: « вот суки, … ядь!Космонавтов им подавай, на хер!», в ярости удалился с палубы, оставив меня в глубоком изумлении!

    Объяснение данному событию нашлось букваьно через несколько минут, когда я спустившись по трапу, обнаружил стоящее впереди нас на соседнем причале, научно-исследовательское судно «Космонавт Владимир Комаров». По всей видимости, кто-то ошибся номером, позвонил на другой причал и попал на однофамильца известного советского космонавта - нашего капитана! Наверно велико было удивление абонента на другом конце провода, когда ему сообщили что сейчас позовут Комарова, а потом и сам Комаров оказался на связи...

     За время стоянки все кому было нужно сходили в город, ну а жители Ленинграда, Андрей и матрос Саша, навестили своих родных и близких. Я тоже ненадолго сходил в город, и недалеко от центральной проходной порта, на улице Двинской, обнаружил книжный магазин. Обилием литературы данное заведение похвастаться не могло, но тем не менее, я нашел то, что мне было очень нужно. Купил я небольшую книжицу «Правила Дорожного Движения», учебник «ПДД с комментариями» и пачку карточек «Экзаменационные билеты в ГАИ». Я имел твердые намерения, за время этого плавания выучить Правила Движения, и эти покупки были для меня как нельзя кстати.

   На следующий день погрузка была окончена, и поздно вечером, закрыв границу и приняв на борт лоцмана, мы отшвартовались от причала и вышли в рейс. Через пару часов мы подошли к Кронштадту, миновали его мрачные, плохо подсвеченные, укреплённые каменные форты, и наконец, сдав лоцмана на катер, вышли в Финский залив Балтийского моря.

   Балтика сразу показала свой суровый нрав, встретив нас свежим и холодным ветром с сереных румбов, и короткой крутой волной, которая принялась без устали раскачивать наш «Португал» с борта на борт. Это была всего лишь середина ноября, и судя по всему, зима здесь резко отличалась от Средиземноморья, так что по всей видимости, легкой работы здесь ожидать не приходилось…

   Надо сказать что довольно большая Балтийская акватория практически полностью находится в окружении европейских стран, и выход из неё возможен только через датские проливы или судоходные каналы. Глубины здесь незначительные, в среднем около 50 метров, и все Балтийское море, обставлено навигационными буями, оттого иногда складывается ощущение, что судно идёт по волжскому водохранилищу. Вода здесь не такая соленая как в других морях, сказывается обилие впадающих в это море рек, да и испаряемость здешних прохладных вод меньше чем в южных широтах, что тоже влияет на солёность. В холодные зимы часть Балтики покрывается льдом, и потому, нам предстояла возможная работа с ледоколами для прохода ледяных полей. Обо всем этом, пополнив свою копилку знаний, я прочитал в лоции Балтийского моря, стоя ночную вахту на ходовом мостике...

   Через пять дней, пройдя всю Балтику с востока на запад, мы вошли в пролив Большой Бельт, разделяющий датские острова, потом в течение одной ходовой вахты протянулись на север, и в первой половине дня прибыли на рейд порта Оденсе. Там нас уже ожидал небольшой катерок, оранжевого цвета, и приняв с него лоцмана, мы зашли в порт и ошвартовались к причалу, завершив на этом наш «аллюминиевый» рейс.
 
   В этот же день, отстояв нашу дневную вахту, мы с Раисом сошли на берег, и для меня это был первый визит в один из городов северной Европы. Идти долго не пришлось, так как жилые кварталы Оденсе, состоящие из небольших коттеджей и невысоких двух-трёхэтажных многоквартирных домов, начинались прямо недалеко от проходной порта. Вокруг все было чистым, аккуратным и отчасти миниатюрным что ли, неширокие улочки, газоны и цветники вдоль низеньких заборов, встречающихся около коттеджей, казались каким-то игрушечными.
   Никуда не торопясь, двигаясь спокойным шагом и разглядывая витрины магазинчиков, довольно скоро мы добрались до центра города. Некоторые из центральных улиц, выложенных брусчаткой, являлись пешеходными и по ним многочисленные прохожие спешили куда-то по своим делам. Вообще, городская архитектура здесь была довольно своеобразной, пропитанная стариной, казалось что время остановилось и замерло на этих улочках, по которым когда-то бродил родившийся здесь в девятнадцатом веке, Ганс Христиан Андерсен. Памятники великому датскому сказочнику и героям его сказок, периодически встречались на улицах города, и нам особенно понравилась статуя стойкого оловянного солдатика, высотой метра под три! Центр города тоже был застроен малоэтажными домами, с красными черепичными крышами, стоящими здесь наверное с прошлого века. Первые этажи всех зданий были плотно оккупированы всевозможными магазинами, ресторанами, аптеками и банками. Вообще, все здесь в Оденсе, было чистым и праздничным, а обстановка, по своему какая-то романтическая, детская и сказочная, вселяла в душу покой и умиротворение...

   Но на одной из небольших площадей, где сходились воедино несколько улиц, сказки внезапно закончились, и мы с Раисом, к нашему удивлению, обнаружили ещё два оригинальных памятника. Мощные гранитные фигуры, чуть выше человеческого роста, стилизованные под мужские и женские гениталии, вытянувшись вверх, победно возвышались над булыжной мостовой! Интересно, что хотел скульптор-создатель этих изваяний, донести до датского народа, который двигался мимо по улице, не обращая никакого внимания на торжественно взмытые вверх каменные причандалы? Мы с Раисом приблизились к фигурам, и мой товарищ, глядя на этот бесстыжий мемориал, только и сказал:
     - Однако!!!
  Я подошёл вплотную, и прикоснулся к холодному граниту гигантской писи:
     - Да, вот это, искусство! Это вам не хер, собачачий! - промолвил я единственное, что пришло мне в голову.
     - Это, наверное, болт Андерсена? - предположил Раис.
     - Ага, и лобок Снежной Королевы! - не скрывая смеха добавил я, - Какие уж тут на хер, сказки!
     - Ладно, Олег, пойдём отсюда. Все уже посмотрели, да и смеркается уже, - предложил мой сосед по каюте, и мы направились в сторону порта.

    Вся навеянная сказками романтика куда-то пропала из глубины души, и нашла себе другое место, где-то очень далеко… Я шёл по узким улочкам датского городка, и думал о том, что какие мы все таки разные, якобы просвещённые, цивилизованные европейцы и жители нашей самобытной страны… Во всяком случае, я не мог представить, чтобы такие вот памятники стояли на площадях наших, Российских городов...
     На пароходе нам встретился в коридоре надстройки Пал Секам, который в этом плавании работал мотористом в «машине», и он задал нам дежурный вопрос, как мол сходили в город.
     - Нормально сходили! - ответил я,- Посмотрели на Андерсена и его каменный хер!
     - Какой ещё хер? - удивился Слава.
     - Гранитный, пол метра в диаметре! Стоит там себе, на площади, …ядь! Сходи завтра, посмотри! - ответил я и, оставив вахтенного моториста в недоумении, пошёл к себе в каюту…

   Через пару дней выгрузка была закончена, и мы покинули Оденсе, с его нормальными и   странными памятниками, и вышли в море, направляясь в немецкий порт Штральзунд, куда и прибыли на следующий день ранним утром, с ходу зашли в порт и ошвартовались под погрузку.
   Надо отметить, что в это время в мире, и в Европе в частности, происходили коренные изменения, последствия которых очень скоро и со страшной силой, беспощадно, ударят по нашей родной стране! Год назад рухнула Берлинская стена, а буквально в прошлом месяце Западная и Восточная Германия объединились в единое, немецкое государство. Все эти события для нас, моряков, происходили как-то в стороне, отдалённо, но так или иначе, они влияли и на нашу жизнь тоже...

   Штральзунд находился в Восточной Германии, и груз, ожидавший нас состоял из каких-то ящиков, контейнеров и тому подобного, имущества Советской Армии, назначением на Калининград. Последние несколько месяцев Советские войска покидали территорию  ГДР, и бесконечные эшелоны с военной техникой и личным составом тянулись на восток, в Советский Союз. По всей видимости, и морскому транспорту отводилась какая-то своя роль в перемещении военных грузов из немецких портов домой, на Родину...

   Стоянка в порту выдалась очень короткая, в город практически никто так и не сходил, в течение нескольких часов погрузка была окончена, и вечером того же дня мы вышли обратно в море. Погода нас не баловала, и сильный встречный ветер развёл довольно крутую волну, которую пароход наш преодолевал с большой потерей скорости. На третий день пути, в начале моей ночной вахты мы прибыли на рейд Балтийска, и приняли лоцмана для захода в порт Калининграда.
   Лоцман, поднявшись на мостик, поздоровался с капитаном, огляделся по сторонам, и зычным военно-морским голосом, способным заглушить звук судового гудка-тифона, спросил, обращаясь к рулевому, то есть ко мне:
     - На румбе!!!?
   Вся наша вахта, вместе с Мастером от неожиданности вздрогнула, но я быстро собрался и ответил:
     - Один, два, два! - это означало, что я удерживаю судно на курсе 122 градуса.
     - Пол градуса вправо!!! - скомандовал лоцман, окинув пристальным взглядом яркие огни створных знаков, горящие на берегу.
     - Пол градуса вправо! - повторил я, и выполнил команду.
   Судя по всему, этой ночью меня ожидала далеко не самая простая вахта на руле. Старпом потом мне рассказал, что большинство лоцманов, работающих в Балтийске и Калининграде, являются бывшими военными моряками, и командуют так, как привыкли это делать на мостиках боевых кораблей Балтийского флота!

   Через три часа моя военно-морская вахта закончилась, и сменившись я пошёл готовиться к швартовке, так как судно уже заходило в порт. Около пяти утра мы ошвартовались у причала под выгрузку, которая и началась сразу после окончания работы комиссии и открытия границы. После обеда грузовые операции были окончены, и мы перешвартовались к элеватору под погрузку зерном на бельгийский порт Антверпен.

    Гигантский элеватор, с бесконечными рядами окон, возвышался над всем портом, и на момент постройки, около семидесяти лет назад, был самым крупным зернохранилищем в мире. Во время войны это сооружение практически не пострадало, и досталось нам, вместе с основательно разрушенным бомбардировками союзников городом Кёнигсберг, в качестве военных трофеев. Что интересно, в современном Калининграде до сих действовала старая немецкая система нумерации домов, где каждый подъезд одного жилого здания имел свой номер, на одной и той же улице…

    Сам город был мне немного знаком, так как шесть лет назад я провёл здесь пару недель, на подготовке и сдаче экзаменов, пытаясь поступить в местное мореходное училище. Но тогда, волею судьбы, в августе восемьдесят четвёртого, я не добрал необходимых для зачисления баллов и вернулся домой, в родной Оренбург. Все те события отчётливо вспомнились, когда вечером после швартовки у элеватора, мы с боцманом Санычем выбрались в город, и на троллейбусе проезжали мимо корпусов того самого училища, где мне не суждено было учиться…
   Николай Саныч, как старый Балтийский моряк, знал многие порты северо-запада Европы, в том числе и Калининград, довольно хорошо, и пригласил меня составить ему компанию и поужинать в ресторане местной гостиницы, где была вполне приличная кухня. Последний месяц мы питались исключительно на борту судна, и хотя наш повар неплохо готовила, судовая еда уже слегка приелась, и нам хотелось просто отведать что-то новенькое.

   На улице накрапывал мелкий, холодный дождь и уже смеркалось, когда мы добрались до гостиницы, в здании которой и располагался нужный нам ресторан. Около входной двери, на которой висела табличка «мест нет», как часовой на посту у знамени воинской Части, стоял одетый в тёплую куртку суровый швейцар, и терпеливо объяснял десятку желающих попасть внутрь посетителей, что свободных мест действительно нет. Боцман посмотрел на эту картину, достал бумажник, и, вытащив оттуда рубль чеками ВТБ, сказал мне:
     - Что за херня, мест …ядь, нет! Жди меня здесь, сейчас все уладим, ёпти!
   После чего подошёл к неприступному, с каменным лицом, часовому у двери, и, сказав ему пару коротких фраз, незаметно сунул денюжку в гигантскую лапу швейцара. Вытесанное из гранита лицо привратника растянулось в неком подобии улыбки, и боцман помахал мне рукой, приглашая следовать за ним.
 
   Внутри ресторана было гораздо теплее, чем снаружи на улице, и это внушило нам некий оптимизм. Раздевшись в гардеробе, мы вошли в обеденный зал ресторана, в котором, на первый взгляд, действительно практически не было свободных столиков. Услужливый, дежурный официант, встретив нас у входа, пригласил за единственный незанятый стол, располагающийся прямо напротив входной двери. Усевшись за стол, мы сразу почувствовали довольно сильный ветерок-сквозняк, дующий от входа, и мой оптимизм как-то значительно поубавился. Саныч как и я, слегка поежился и сказал:
     - Вот же ёпти, усадили, на хер! Прохладно! Ну ничего, сейчас потеплеет!
   Я согласно кивнул головой, и осмотрел вместительный полутёмный зал, заполненный многочисленными посетителями, которые ели, пили, курили и довольно громко разговаривали. Из колонок около сцены доносилась какая-то легкая музыка, а на самой сцене копошились музыканты, подготавливая свои инструменты к плодотворному, трудовому вечеру...

   Тут же словно из под земли вырос другой официант, и положил нам на стол ресторанное меню, которое боцман пока убрал в сторону, и обратился к ресторанному работнику:
     - Слушай, тут у вас так холодно! Принеси ка нам водки бутылку, для начала!
     - Московская, Столичная, Русская? - спросил официант.
     - Давай Столичную! - был ответ Саныча.
     - Чем закусывать будете?
   И тут боцман меня поразил, задав совсем неожиданный вопрос:
     - А огурцы соленые у вас есть?
     - Какие огурцы? - выпучил глаза официант, который очевидно не читал роман Ильфа и Петрова про великого комбинатора.
     - Ну те, которыми Киса Воробьянинов закусывал!
     - Да, да, - решил я подыграть боцману, - те самые, из старой деревянной бочки!
     - Не знаю, есть наверное… - неуверенно ответил наш официант.
     - Ну принеси нам, два штуки! - с улыбкой подытожил Саныч.
   Озадаченный официант отправился выполнять наш незамысловатый заказ, а боцман сказал:
     - Сейчас по рюмке выпьем, и закажем поесть, от всей души! Спешить нам некуда, ёпти!
     - Ну да, конечно! - согласился я.
   Через несколько минут вернулся официант с подносом, на котором стоял графин водки, и тарелка с двумя, порезанными ломтиками, солеными огурцами, а сидящие за соседними столиками одобрительно загудели! Все таки наш заказ был довольно необычен!
   Саныч налил по рюмке, и сказал кратко:
     - Ну, давай!
     - Будем! - ответил я, ещё короче.
   Выпив и закусив мягким, пересоленым огурцом, мы подозвали официанта и заказали ему достаточное количество самых разных блюд….

   Тем временем музыканты на сцене начали свой вечерний марафон, и вполне прилично исполняли хиты Антонова, Газманова, «Синей Птицы», «Ласкового мая» и прочих популярных исполнителей, а разгоряченный выпивкой народ все чаще пускался в пляс. Судя по всему, настроение у всех присутствующих в зале ресторана было на высоте, впрочем, люди для того и приходят в подобные заведения, чтобы отдохнуть в праздничной атмосфере! Мы с боцманом с удовольствием поужинали, все съели и выпили, рассчитались с официантом (пожелав ему непременно прочитать «12 стульев»), и за пару-тройку часов до моей ночной вахты возвратились на пароход.
 
   На следующий день погрузка была окончена, и пароход приняв в свои трюма около трёх тысяч тонн пшеницы, глубоко осел в студеную, Балтийскую воду. Ближе к вечеру прибыла комиссия, и отработав чуть больше часа, закрыла нам границу, запустив невидимый отсчёт долгожданных валютных суток. Как только последний таможенник спустился на берег, тем же путём сразу же поднялся на палубу судна лоцман, после чего мы с Серегой и Санычем убрали парадный трап «по походному», и разошлись по местам швартовки. Через несколько минут по команде с мостика, швартовы были отданы и выбраны на борт, и пароход опять стал полностью автономным, и живущим своей, полностью обособленной жизнью, организмом. Судно, аккуратно отойдя от причала, со стоящим на нем высоким зданием элеватора, развернулось, и медленно направилось в сторону выхода из порта, и канала, ведущего к морю. В этот раз военно-морская вахта на руле и с местным лоцманом, выпала стоять Моррису, с чем Серега, совсем недавно отслуживший в Армии,  очень хорошо справился. К полуночи мы прошли Балтийск, высадили лоцмана на подошедший к нашему борту катер, и легли курсом на запад, направляясь в Северное море…

   Нас встретила зимняя, умеренно штормовая погода, и свежий, холодный ветер с северных румбов, развёл довольно приличную волну, но очень сильной качки судно не испытывало. Пароход, благодаря загрузке зерном, имел высоко расположенный центр тяжести, и плавно переваливался с борта на борт, а потому качались мы вполне комфортно на короткой, Балтийской волне...

   Между тем, как-то незаметно закончилась осень, и наступил декабрь, пора штормов и настоящих холодов на Балтике, когда с неба сыпал уже не только дождь, но временами даже и снег. На открытой главной  палубе, на которую часто заходила погостить попутная или встречная волна, никаких работ вести уже было невозможно, и наша боцманская команда очень часто работала где-то внутри помещений. А иногда, когда погода портилась окончательно, то матросы стояли ночные ходовые вахты на мостике, ведя наблюдение за окружающей обстановкой, и помогая штурманам управлять судном…

   В конце нашей ночной вахты, обычно после трёх часов, Алексеич отпускал меня с мостика, и я шёл на камбуз чтобы приготовить завтрак на четверых человек, стоящих нашу ночную вахту. Если Раис был не сильно занят, то он тоже присоединялся ко мне, и тогда уже вдвоём мы готовили еду и накрывали на стол. Как правило это были жареные или варёные яйца, хлеб с маслом и чай, но и иногда мы жарили картошку, а один раз я даже приготовил судака с картофелем, запеченного в духовке. Закончив нашу ночную трапезу, примерно в половине пятого утра, мы все вместе убирали со стола, а Маргоныч иногда мыл посуду. После этого мы расходились по каютам, и отдыхали до обеда, после которого опять заступали на вахту…

   Я по-прежнему много общался с червертым механиком Андреем, и хотя мы с ним стояли теперь разные вахты, все равно, когда была возможность я приходил к нему в «машину» после восьми вечера. Если у Андрея не было работы по обслуживанию механизмов, то тогда он обычно вытачивал на токарном станке гантели, со съемными блинами, которые мы потом использовали в импровизированном спортзале, расположенном в закрытом от непогоды помещении на баке. Если не было сильной качки, то мы с Андреем и радистом Сан Санычем регулярно ходили в шкиперскую, где находились штанга, гири и самодельные гантели, и там ворочали это железо, стараясь поддерживать свою физическую форму. В прошлую зиму мы втроем также посещали этот небольшой тренировочный зал, и безусловно, такие занятия спортом были очень полезны для здоровья…

   Солнечным утром, на исходе первой недели декабря, мы подошли к немецкому городу Киль, откуда начинаеся канал, соединяющий Балтийское и Северное моря. Фактически, эта судоходная артерия отделяет гигантский полуостров Ютландия от материковой части Европы, и позволяет проходившим по ней пароходам оказаться в Северном море на сутки быстрее, чем если выходить из Балтики через датские проливы. Надо заметить, что еще районе пролива Категат довольно очень часто штормит, а потому, чтобы избежать плохой погоды, суда нашего Пароходства обычно использовали для транзита между двумя соседними морями этот Кильский канал.

   На подходе к порту мы приняли лоцмана, приехавшего на оранжевом катере с маяка, расположенного на небольшом островке, и продолжили движение в сторону шлюзов канала. На берегу был хорошо виден памятник - мемориал немецким подводникам, состоящий из высокой стеллы и подводной лодки. Здесь в Киле, до начала и во время войны, находились крупные судоверфи, которые как на конвейере сотнями строили знаменитые субмарины, и спускали их на воду. За это город был подвергнут жестоким бомбардировкам союзной авиацией, и был практически стёрт с лица земли в самом конце войны. Протянувшись еще немного вдоль берега, мы оказались на траверзе ещё одного мемориала, посвященного погибшим в первую и вторую мировые войны немецким подводникам, в виде орла на постаменте. Конечно для нас, советских моряков, было не очень приятно видеть памятники нашим противникам, воевавших с нами на полях сражений самых жестоких войн в истории человечества, но это была чужая страна со свой историей, и исторической памятью. Да и надо сказать, что немцы тогда чувствовали вину перед всем миром за злодеяния фашизма, и старались лишний раз не вспоминать события той, давно прошедшей войны, в которой они потерпели сокрушительное поражение…

   Тем временем, довольно скоро мы приблизились к шлюзу, ведущему в Кильский канал, и убавив ход до самого малого, осторожно вошли в шлюзовую камеру, которая была значительно больше, чем подобные сооружения на Волге. На стенке шлюза нас уже ждали швартовщики, они подали бросательные концы-«выброски», которые мы закрепили за наши швартовы. Судно ещё имело движение вперёд, и швартовщики сопровождали нас, двигаясь спокойным шагом по причалу. Не доходя несколько десятоков метров до ворот, отделяющих нас от самого канала, швартовщики завели носовой шпринг и кормовой продольный на причальные тумбы, и и продвинувшись ещё с десяток метров, наш «Португал» наконец плавно остановился. Мы тут же подали еще один швартов с бака, набили его, и пароход замер в ожидание, пока шлюзовая камера не заполнится другими судами и яхтами...

  Территория примыкающая к шлюзу отличалась необыкновенной чистотой и ухоженностью, и только взглянув на неё, можно было понять, что такое настоящий немецкий порядок, когда всё находится на своих местах, и вокруг нет ничего лишнего.  Все здания на причале в районе шлюза были выложены из коричневого облицовочного кирпича, и среди прочих строений разместился даже небольшой магазинчик, с самыми необходимыми товарами, печатной продукцией и сувенирами.
 
   Как только судно замерло на месте, наши швартовщики на причале подкатили и поставили к нам на палубу аллюминиевый трап на колесиках, по которому тут же сошёл на берег лоцман, заводивший нас в шлюз. А буквально через пару минут поднялся на борт агент, и в сопровождении Сереги проследовал на мостик, чтобы подписать у капитана необходимые документы. Чуть погодя пришли два немецких рулевых, положенные нам для прохода каналом, и их проводили в каюту лоцмана.
   Тем временем в шлюз зашли ещё несколько небольших пароходов, самоходных речных барж и пара яхт, вскоре ворота, ведущие в шлюз медленно закрылись, и уровень воды в шлюзовой камере начал выравниваться с уровнем воды в канале. Пароход наш немного приподнялся чуть выше уровня Балтики, и мы с Санычем слегка потравили швартовы на баке. Последним на борт судна поднялся лоцман, после чего швартовщики убрали трап, прекратив сообщение судна с берегом.

   Довольно скоро массивные шлюзовые ворота, по которым свободно проезжали электрокары и ходили люди, начали плавно отъезжать в сторону, открывая доступ в судоходный канал. Как только ворота полностью скрылись в недрах причальной стенки, маленькие суда и баржи начали первыми выходить из шлюза. За ними потянулись яхты, и наконец наш «Сормовский» последним покинул шлюзовую камеру, и следуя самым малым ходом, осторожно выбрался на фарватер.

   Постепенно ход добавили до среднего, и судно втянулось в канал, протяженностью под сто километров, соединяющий два моря, и надо сказать, что берега этой водной артерии, шириной около сотни метров, были удивительно живописны! Справа и слева от нас, вдоль канала тянулись пешеходные и велосипедные дорожки, всевозможные, оборудованные места для отдыха, а сразу за ними виднелись леса или поля. Степенные семейные пары, с детьми и собаками, не спеша прогуливались вдоль канала, или просто сидели на лавочках, наблюдая за проходившими мимо них пароходами. Попадались и рыбаки, сидящие на берегу с удочками, а значит по всей видимости, здесь водилась какая-то рыба. Периодически мы проходили небольшие деревушки и городки, застроенные добротными, красивыми коттеджами, украшенными нарядными игрушками и гирляндами, всвязи с приближающимся католическим Рождеством. И во всем этом царила какая-то, просто домашняя и душевная красота, которую можно было назвать одним словом - идиллия...

   Во время транзита по каналу, вахту на руле несли посменно немецкие рулевые, присутствие наших матросов на мостике не требовалось, и мы имели возможность заниматься какими-то работами на палубе, под руководством боцмана... Наконец, часов через десять пути, мы подошли к городу Брюнсбюттель, где находятся шлюзы, соединяющие пройденный нами судоходный путь с  Эльбой, которая уже и впадает в Северное море. Шлюзование и на этот  раз заняло около одного часа, по выходу из канала мы повернули направо и направились вниз по реке, на берегах которой произошла встреча советских и союзных войск в конце апреля 45-года...

   Эльба оказалась очень широкой и полноводной рекой, по которой свободно проходили суда очень больших габаритов и водоизмещения, по сравнению с которыми наш «Сормовский» казался, всего-навсего, просто обычной лодкой. Довольно мутная, какого-то непонятного, зелено-коричневого цвета, вода стремилась поскорее покинуть речное русло, и благодаря отливу резво бежала в сторону далекого устья. Погода была пасмурной, с неба сыпала прохладная водяная морось, из-за чего берега практические не просматривались, и в этот раз никакого впечатления Эльба на меня не произвела. Через шесть часов пути мы миновали город Куксхафен, и, выбрашись наконец в Северное море, высадили на катер последнего за этот день немецкого лоцмана. Дальше наш путь лежал вдоль пологого, затопляемого во время приливов, побережья Германии, что в ночи светилось огнями  по нашему левому борту, а потом и Голландии с Бельгией...

   Внимательно рассматривая карты и лоции на мостике, я выяснил, что довольно больших размеров Северное море с трёх сторон окружено берегами Европы и Великобритании, и только северная его часть полностью открыта и соединяется с Атлантическим океаном. Как раз там, на севере, и несет свои тёплые воды мощное океаническое  течение Гольфстрим, за счёт чего климат в здешних краях довольно мягкий, но в осенне-весенние месяцы здесь нередко свирепствуют многодневные, жестокие шторма…

   Поздно вечером, через пару суток пути, мы прибыли на рейд голландского порта Флиссинген, и приняли лоцмана для заходу в реку Шельда, которая оказалась такой же широкой и полноводной, как и Эльба. Через пару часов в районе полуночи, сменились лоцмана и я заступил на вахту на руль, которую полностью и отстоял, выполняя команды Pilotа. В начале пятого утра мы подошли к шлюзу, отделяющему порт от бассейна реки, и аккуратно вошли в шлюзовую камеру, которая оказалась гораздо больше аналогичных шлюзов на Кильском канале. Надо сказать, что приливы и отливы в этой части Северного моря были очень значительные, перепады воды в полнолуние достигали четырёх и более метров, и система шлюзов надежно защищала суда, стоящие в порту Антверпена.
 
   Выйдя из шлюза, мы оказались на акватории одного из крупнейших портовых комплексов Европы, количество причалов в котором измерялось многими сотнями. И наконец, пройдя ещё около часа, на рассвете мы ошвартовались у причальной стенки с элеватором, и на этом рейс был завершён.
    
   С утра на улице было достаточно прохладно, редкие заплатки облаков покрывали бледно-голубое небо, на котором как-то нехотя выполняло свою работу тусклое и ленивое, декабрьское Солнце. После швартовки, до начала моей вахты было ещё более четырёх часов, и мы с Раисом, бывавшим здесь неоднократно, решили сходить в город, который судя по видневшимся шпилям готических соборов, устремленных в высь, находился не особо далеко от места нашей стоянки. Позавтракав, мы спустились по трапу на бетон причальной стенки, и направились в сторону городских кварталов...

   Сразу за проходной справа и слева от дороги ведущей в город, начинались какие-то склады, ангары, а также открытые площадки с большим количеством подержанных автомобилей, которые  уже пользовались большим спросом у советских моряков. Мы заглянули на одну из стоянок, но цены там были явно не по нашему карману, да мы пока и не были готовы к таким покупкам…

   Пройдя ещё минут пятнадцать по обочине проезжей части вдоль ангаров, мы миновали небольшой мост, и наконец оказались в городе, откуда было совсем недалеко и до центра Антверпена. Улицы были застроены домами в четыре-пять этажей, с высокими острыми крышами, и по всей видимости, это была архитектура двадцатых годов, времени восстановления города после Первой Мировой войны. Хотя надо сказать, что и Вторая Мировая тоже не обошла эти места стороной, и город основательно пострадал. А ещё говорят, что в Бельгии самые лучшие в Европе дороги, и сделано это было для того, чтобы войска периодически воюющих между собой Франции и Германии быстрее проходили территорию страны, в западном или восточном направлении.

   Мы с Раисом тоже хорошо продвигались в направлении одной из старинных площадей города, которая благодаря наличию множества магазинчиков с дешевым товаром, являлась центром притяжения для всех советских моряков. Но немного не доходя до заветной цели, мы как-то внезапно сбросили обороты, замедлили ход и наконец совсем прекратили движение... И для этой остановки была, разумеется, веская причина!
   В огромном окне первого этажа довольно длинного здания, как в витрине, стояла стройная негритянка в одном нижнем белье, и улыбаясь, зазывала нас пройти внутрь, за стекло! Такого я ещё не видел никогда, и тупо спросил у своего товарища:
     - Раис, а чего это она?
     - Чего,чего! В гости зазывает, ….ядь!
     - Эпическая сила, вот ведь ни хера себе! И не стесняется же, …ядь! - ответил я.
     - К ним греки и филиппинцы ходят, нашим морякам как-то не по карману! Да и помполиты не дремлют! - пояснил Раис.
     - Да ну их на хер, проституток! Но посмотреть-то интересно!
     - Ну нам все равно по пути, пошли потихоньку. - предложил мой спутник, и мы двинулись вдоль длинного ряда витрин с живым товаром.
 
   Как оказалось, в здании на противоположной стороне улицы находились такие же окна-витрины, за которыми располагались многочисленные жрицы любви, самых разных возрастов и цветов кожи. Мне тут же вспомнилась Барселона 86-года, с её неказистыми злачными местами недалеко от порта, но здесь это порочное дело было поставлено, конечно, с гораздо большим размахом, со всей, присущей европейцам, основательностью...

   Многие десятки витрин тянулись вдоль этой, не самой широкой, улицы, и кое-где виднелись на примыкающих, и за каждым стеклом находилась ожидающая потенциального клиента женщина. Какие-то из них стояли и приветливо махали прохожим мужчинам, какие-то просто сидели и читали газету или книгу (или делали вид что читают), а одна просто сидела и вязала шарфик. Около каждой витрины находилась входная дверь, посредством которой всякий желающий отведать прелестей продажной любви, мог быстро оказаться внутри помещения за стеклом. Иногда попадались витрины, задёрнутые плотными занавесками, и по всей видимости за этими темными шторами творились действия, полные греха. А может быть, в связи с утренним временем, там просто отдыхали ударницы сексуального труда, набираясь сил после бурно проведенной ночи… Неожиданно одна из дверей впереди нас отворилась, и наружу выбрался низкого роста мужичонка, явно восточной наружности, и с улыбкой на лице сказал пару фраз на английском в сторону закрывающейся за ним двери.
     - Вот он, филиппок! Натрахался, как клоп, и доволен, сука! - сказал Раис, указав глазами на филиппинского моряка.
     - Какой-то он, …ядь, маленький! - заметил я.
     - Да они все такие, плюгавые! - ответил мой друг, и мы продолжили наш путь, а филиппинец-свой.

   Наконец злачные места Антверпена закончились, и вскоре мы оказались на небольшой площади, которую моряки называют Красной, наверное по аналогии с главной площадью Москвы. Именно здесь расположились с десяток магазинчиков, где хозяевами были так называемые «маклаки», которые специализировались на продаже товаров морякам, и преимущественно, советским. Небольшие торговые лавки были заполнены всем тем, что труженники моря везли на Родину, и что в нашей стране являлось дефицитом, хотя надо заметить, что в конце девяностого года дефицитом у нас являлось буквально все…

   Мы с Раисом зашли в ближайший магазин, за прилавком которого находился продавец какой-то непонятной южной наружности, с берегов Чёрного или Каспийского моря, а то и из земли обетованной. «Маклак», обнажив все свои 32 зуба, изобразил нам улыбку из голливудского кинофильма, и поздоровался на чистом русском языке, с каким-то легким, едва уловимым, акцентом:
     - Здравствуйте! Что ищете, что вам нужно? У нас есть все! А чего нет, то сейчас достанем и привезём!
     - Добрый день! - поздоровался в ответ Раис,- Мы пока просто посмотрим, а там будет видно.
     - Да, да, пожалуйста! - ответил «маклак», и углубился в какие-то бухгалтерские расчёты, изредка поглядывая за нами.
 
   Мы неспешна оглядели витрины и прилавки магазинчика, которые были заставлены видеотехникой, музыкальными центрами и магнитофонами, самой разнообразной джинсовой одеждой, спортивными костюмами, коврами, парфюмерными и косметическими наборами и прочими ходовыми товарами. Глаза разбегались от всего этого изобилия, которого в те времена так не хватало на Родине, но впрочем, мы с Раисом ничего здесь покупать и не собирались, так как у нас были совершенно другие планы и задачи на это плавание. Осмотрев товар и ознакомившись с ценами, мы простились с «маклаком» и вышли из магазина на улицу.
      
   Нам оставалось примерно часа полтора до начала нашей вахты, и надо было выдвигаться на пароход, но мы зашли ещё в один маклацкий магазинчик. Единственными покупателями там были наши стармех и помполит, а продавец и ассортимент там были практически такие же как и в предыдущей торговой лавке, потому мы не стали терять времени и отправились обратно в порт. Надо сказать, что должность помполита-первого помощника капитана упразднялась со следующего, девяносто первого года, и получалось, что сейчас был «Последний рейс Помпея», если провести аналогию с названием знаменитой картины Карла Брюллова. С флота, как бы это ни было плохо или хорошо, повинуясь духу неумоломого времени, уходила практически целая эпоха, и сейчас наш помполит имел последний шанс посетить «маклаков» и прикупить «колониального товара»...
 
   Ну а мы с Раисом вернулись из увольнения вовремя, и даже успели по-быстрому пообедать перед заступлением на нашу дневную вахту. На пароходе тем временем продолжалась выгрузка, и элеватор как гигантский пылесос, посредством длинной и гибкой, резиновой трубы, сантиметров двадцать диаметром, высасывал пшеницу из наших трюмов. Когда зерна оставалось мало, то в трюм опускался небольшой колесный трактор-мехлопата «Bobcat» и управлявший им стивидор сгребал остатки груза в кучи, откуда было удобнее его высасывать. Наконец последними спускались в трюм ещё несколько стивидоров-докеров, и большими щетками выметали пшеницу из всех закоулков и щелей, но как правило делали это наспех и без большого энтузиазма. А потому, после них ещё всегда спускались в трюм матросы и выметали остатки зерна, а по выходу в море трюма обязательно замывались начисто забортной водой, и с помощью вентиляции высушивались насухо.

   Стоя на своей дневной вахте, я узнал от Алексеевича, что отход из Антверпена был намечен за завтра, а сегодня в семнадцать часов к трапу приедет автобус и заберёт всех желающих из нашего экипажа, и отвезет в центр отдыха советских моряков. Эта новость пришлась мне очень по душе, так как об этой базе отдыха я слышал уже неоднократно, и это были только хорошие отзывы…

   Ближе к пяти часам вечера на палубе юта, неподалеку от трапа собралось не меньше половины команды свободных от вахт и работ членов экипажа, тех кто имел желание съездить отдохнуть на берегу. Настроение у народа в ожидание автобуса было приподнятое, слышались громкие голоса, шутки и смех, что было вполне привычным, перед массовым выходом в город. Вскоре, и практически без опозданий, прибыл довольно приличных размеров автобус, и мы заняли свободные места в салоне, где уже находились моряки с других советских пароходов. По всей видимости, наше судно было последним, так как пустых сидений практически не осталось, и автобус немного покружив по порту, выехал в город, и минут через двадцать прибыл к большому зданию из коричневого, облицовочного кирпича. Здесь и располагался центр для отдыха советских моряков, которых в порту Антверпена всегда было достаточное количество.

   Все, что находилось внутри здания было сделано с заботой о людях, и с расчетом на то, что моряки здесь могут немного отдохнуть от своего каждодневного, без выходных и праздников, труда, да и просто провести время вне судовой обстановки. Здесь имелся большой, размером примерно со стандартный, как во всех советских школах, спортзал, где можно было поиграть и в волейбол и в минифутбол, а также по соседству, мы нашли зал поменьше со спортивными тренажерами. Отдельно стояли несколько теннисных и бильярдных столов, за которыми уже вовсю шли баталии между моряками с других пароходов. Еще в одной комнате с обилием кресел и стульев стоял большой телевизор, по которому шли трансляции советского телевидения, и там же на столах лежали подшивки свежих газет и журналов, издаваемых в Советском Союзе. Но самое главное, в этом здании находился внушительных размеров плавательный бассейн, с чистой и тёплой водой, и он являлся центром притяжения большинства приехавших сюда моряков. Разумеется, мы с Андреем и Раисом тоже первым делом отправились освежиться и поплавать, так как это и было главной целью нашей поездки.

   Надо заметить, что как-то получалось, что я, дожив до двадцати трех лет, ни разу ещё не был в подобном бассейне, и для меня все здесь было интересно и в диковинку. Переодевшись в раздевалке в костюм для плавания (состоящий из одного единственного предмета), я с большим удовольствием окунулся в тёплую, прозрачную воду, и долго не вылезал из неё. Что ещё понравилось, так это то, что одна стена бассейна была полностью сделана из стекла, и отделяла нас от зала небольшого кафе, в котором был установлен каких-то неимоверных размеров телевизор. По телевизору показывали боевик, в котором бравый Чак Норрис крушил плохих парней, вот правда звуков ударов и воплей потерпевших нам было не слышно, за отсутствием в помещении каких-либо акустических колонок…

   От всей души наплававшись в бассейне, мы с друзьями сходили в кафе и с удовольствием попили кофе и апельсиновой сок, которые как и все другие напитки подавали бесплатно. Из более крепких напитков, предлагали только пиво, но оно уже отпускалось только за деньги. После кафе мы обошли и осмотрели все помещения для отдыха, и попробовали свои силы на тренажёрах в спортзале, а потом посидели и посмотрели наши телепередачи по телевизору и полистали газеты. Примерно около девяти вечера мы опять заняли места в автобусе, и вернулись на пароход хорошо отдохнувшими и в приподнятом настроении, так как вечер несомненно удался!

   На следующие утро выгрузка была закончена, и пароход, пройдя шлюзование, отправился вниз по Шельде и только лишь поздно вечером вышел в беспокойное, слегка штормящее, Северное море. Нашим пунктом назначения был английский город Фой, где нас ожидала погрузка на один из портов холодной, зимней Швеции…

   На следующее утро мы прошли пролив Па-де-Кале, через который несколько раз переправлялись четверо друзей-мушкетёров во главе с д’Артаньяном, герои знаменитых романов-трилогии Александра Дюма. Правый английский берег пролива был достаточно хорошо виден, и особенно его высокие белые, меловые утёсы, да и французские более пологие берега, тоже был различимы на горизонте по нашему левому борту. Надо отметить, что в самом узком месте ширина Па-де-Кале (Дуврский канал, Как его называют англичане), была порядка тридцати километров, а это конечно, совсем не мало.

   После обеда, пройдя этот довольно широкий пролив, мы втянулись ещё в один, Ла Манш (называемый англичанами Английским каналом), и он уже был гораздо шире и длиннее. Наконец, после двух суток пути, хмурым днем середины декабря, мы подошли к Фою, который уютно расположился недалеко от юго-западной оконечности  Англии, уже практически на выходе в Атлантический океан…

   На подходе к рейду мы связались по УКВ радиостанции с диспетчером порта, и получили от него позицию для стоянки, неподалеку от берега, где мы успешно и отдали якорь. Довольно скоро к нашему борту подошел катер, на котором прибыл агент для оформления всех необходимых формальностей, и инспектор-сюрвейор, чтобы осмотреть наши трюма перед началом грузовых операций.

   Надо сказать, что судну на тот момент было уже шесть лет, а впервые я работал здесь когда пароходу был всего один год, и с тех пор ни разу грузовые трюма не красились. Не знаю какая была в этом причина, может быть пока не было в этом надобности, а может быть, просто не выделялась краска, но факт был в том, что состояние трюмов было, скажем так, далеким от идеального. Пароход все время перевозил самые различные грузы, от едких химических удобрений, до металлолома, соли и угля, и все это сильно влияло на состояние палубы и переборок трюмов, которые были основательно ободраны, и покрыты язвами коррозии и ржавчины. Для большинства видов груза это не являлось проблемой, например для перевозки металла, щебня или угля наши трюма  вполне подходили, но нас ожидал довольно необычный и специфический груз…

   Каолин, или китайская глина, является материалом чисто белого цвета, по консистенции напоминающим обычную глину, и применяется не только в керамической промышленности, но и в фармацевтике, а также для изготовления пластика и бумаги. Разумеется, что для перевозки такого груза, трюма парохода должны были иметь хорошее состояние, в чем и намеревался убедиться прибывший на борт судна английский инспектор.

   Согласно установленным правилам, ответственным за грузовые операции на наших пароходах всегда являлся второй штурман, и в этом рейсе им опять был Алексеич, он же и взялся сопровождать инспектора для проверки наших грузовых помещений. С помощью мощных гидравлических домкратов мы  приоткрыли люковые закрытия каждого из четырёх трюмов, для чтобы пустить туда солнечный свет на время осмотра. В течение получаса Алексеич и англичанин пролезли все трюма, и вердикт сюрвейора был самым неутешительным: наши грузовые помещения, в текущем состоянии не годились для перевозки каолина. Несмотря на то что трюма на переходе из Бельгии были замыты и высушены, в самых разных закоулках были найдены остатки предыдущих грузов, ну и конечно обилие коррозии тоже очень сильно бросалось в глаза. Хуже всего было состояние первого трюма, к которому было больше всего нареканий, хотя он и являлся самым маленьким на всем пароходе. Закончив свой осмотр, инспектор написал целый список замечаний, которые необходимо было устранить до начала погрузки, и уехал на берег, оставив расстроенного Алексеича в глубоком душевном смятении!

   Следующие три дня мы всей палубной командой с утра до позднего вечера готовили трюма к погрузке, чистили, выметали  остатки старого груза изо всех шхер  и закоулков, мыли и подкрашивали пятна, в общем - устраняли замечания. Разумеется, больше всего работы было в первом трюме, переборки которого пришлось, по мере сил, очистить от коррозии и выкрасить краской, той которая была в наличие у нас на борту, на высоту двух метров от палубы. И стали переборки в нашем первом трюме какого-то тёмного, грязно-зелёного цвета, так как пришлось смешать чёрную, зелёную и желтую краску в одной бочке, чтобы ее хватило для выполнения данной работы. Наконец через три дня сюрвейор снова прибыл на пароход, и после повторного осмотра трюмов он был удовлетворён увиденным, и, оценив проделанную нами работу, выдал разрешение на погрузку.

   В тот же день, промозглым вечером мы ошвартовались в порту, у единственного небольшого причала, основательно покрытого слоем скользкой, белой глины, и посыпаемым мелким, бесконечным дождем. Это была типичная, зимняя английская погода, с холодным туманом и моросью, наполняющей воздух обильным количеством влаги, и как выяснилось, сами англичане зовут такую свою погоду «fucken English weather», что в переводе на русский язык является не совсем благозвучной фразой...
 
   После швартовки мы со старпомом стояли на юте, обсуждали местный сырой колорит, курили и смотрели как по причалу к нашему пароходу приближается уже знакомый нам агент, а за ним какая-то женщина, одетая в шикарную дубленку с большим, меховым воротником. Обе фигуры двигались под зонтиками, аккуратно ступая по мокрой, прилепающей к подошвам обуви, глине, и стараясь не поскользнуться. До трапа оставалось не более двадцати шагов, когда английская леди как-то неловко взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и коротко вскрикнув, рухнула на спину, в белую, вязкую субстанцию… Черный зонтик откатился в сторону, и испачкавшись в глине, замер на краю небольшой лужицы….
     - Етит твою мать! - воскликнул Чиф, и бросился на причал, помогать агенту поднимать даму из белой, липкой грязи.
   Совместными усилиями агента и старпома англичанка была поставлена на ноги, и слава Богу, что жена агента (а это оказалась именно она) не ударилась головой о причал, но все равно, наверное основательно ушиблась. Чиф поднял её зонтик, а агент как мог, старался отряхнуть супругу от белой грязи. В результате падения, вся верхняя одежда невезучей англичанки была основательно испорчена, глина набилась даже в пушистый воротник дублёнки, и наверное теперь, избавиться от грязи могла помочь только химчистка. Не знаю для чего наш агент притащил свою жену в такую погоду в порт, но видимо этот вечер она запомнит надолго…

   Наконец наши гости в сопровождении старпома поднялись по трапу на борт, основательно перепачкав нашу зелёную палубу юта, и по возможности тщательно оттерев обувь об плетёный мат у входа в надстройку, направилось к капитану. Испачканная дубленка осталась лежать на вьюшке со швартовным концом, дожидаясь пока наши визитеры вернутся обратно на корму. Я глянув на часы, заметил что время уже было около семи вечера, и пошел внутрь теплой и светлой надстройки. Пожелав «Спокойной вахты» матросу Сашке, (по прозвищу Елисей, потому что он заведовал артельной кладовой, которая являлась для нас практически, «Елисеевским» магазином), я отправился к себе в каюту, потом на ужин, и отдыхать перед ночной сменой...

   Когда я пришёл в полночь к трапу, то Серега на смене вахт, рассказал мне что Алексеич упал в трюме, и с подозрением на перелом был увезён машиной Скорой Помощи в больницу. Особых подробностей Моррис не знал, и чтобы понять что случилось, нужно было ждать, когда нашего секонда привезут обратно.
 
   Вернулся Алексеич из английской больницы только после обеда, проведя на берегу довольно много времени. Одет он был в полосатую больничную пижаму, из под которой виднелся белоснежный гипс на его левой и правой руках, и судя по всему было ясно, что наш второй одним переломом не отделался, и теперь мог с большим трудом не только работать, а элементарно, даже принимать пищу. Но тем не менее, настроение Алексеича было нормальным, он не унывал, хотя теперь ему нужно было привыкать жить с гипсом на руках довольно длительное время,  до полного выздоровления. В тот же день на перекуре, стоя на юте в накинутой поверх пижамы куртке и неловко затягиваясь сизым дымом, секонд рассказал мне, что и как с ним произошло...

   После вчерашней швартовки, примерно в то же время,  когда жена агента-чопорная английская леди лежала на спине в мокрой, белой глине, Алексеич решил ещё раз проверить готовность судна к началу погрузки. Он взял с собой фонарик, и не спеша полез по всем трюмам, начиная с четвертого кормового, чтобы еще раз убедиться, что все в порядке, и грузовые помещения готовы для приёма деликатного груза. Осмотр трех трюмов прошел вполне нормально, никаких проблем там не было обнаружено, оставалось только проверить самый маленький, первый трюм. Перед тем как туда спуститься, Алексеич подсоединил кабель к розетке, и включил висящую в горловине лаза осветительную люстру, которая отдаленно напоминала прилычных размеров, перевернутый эмалированный таз. Три лампочки ярко зажглись, осветив вертикальный трап, ведущий на шестиметровую глубину, в холодное пустое помещение, площадью больше ста пятидесяти квадратных метров. Секонд острожно спустился вниз, и начал внимательно осматривать палубу и переборки трюма, в котором ещё оставался запах грязно-зелёной краски...
 
    Он не спеша двинулся вдоль правого борта, и, подсвечивая себе фонариком, обошел лежащий на палубе аллюминиевый трап, который завтра нужно было не забыть вытащить из трюма. Потом он прошел вдоль кормовой переборки и направился вдоль левого борта, размышляя о том, что уже начался ужин, и пора бы заканчивать работу и выдвигаться в кают компанию. И тут Алексеич заметил, что на высоте пяти метров от палубы, за трубой, предназначенной для подачи углекислого газа для тушения пожара в трюме, застрял небольшой кусок угля! Вообщем то кусочек антрацита, величиной со спичечный коробок и на высоте пяти метров, ну никак не мог помешать погрузке, или повредить каолин, которой должен был быть погружен слоем, не более двух метров толщиной…. Но в глубине души секонда, который был настоящим перфекционистом и любил все делать на совесть, возникли сомнения, и непреодолимое желание немедленно все исправить подтолкнуло его к самым решительным действиям!
 
   А последующие его поступки были очень простыми, он взял довольно внушительных размеров аллюминиевый трап (который, надо пояснить, был связан в одно целое из двух коротких), и установил его прямо под кусочком угля. Но так как этот трап был достаточно длинным, то угол его установки тоже получился довольно большим, и конечно, по такому трапу лезть наверх было очень опасно! Алексеич это хорошо понимал, и даже подумал: «Как бы не звездануться, ….ядь!», но какие-то незримая, непреодолимая сила настойчиво влекла его вверх, и он начал осторожно подниматься, шаг за шагом ступая по балясинам трапа. Когда до заветного уголька оставалось уже совсем чуть-чуть, и секонд даже протянул руку, чтобы извлечь его из-за трубы, аллюминиевый трап, установленный очень полого, чуть дрогнув и слегка покачнувшись, стремительно соскользнул, и увлекая за собой второго штурмана, рухнул вниз!

   Упав вместе с трапом, с высоты в пять метров и ударившись плашмя о холодный металл палубы трюма, Алексеич от боли на мгновение потерял сознание, но практически сразу пришёл в себя, и попытался подняться на ноги. Но это у него получилось с очень большим трудом, так как руки его не слушались, а дикая боль окутала его с головы до ног!!! Кое как поднявшись на ноги, он покачиваясь дошёл до вертикального трапа, ведущего наверх, в горловину лаза, но любые попытки ухватиться рукой за балясну только усиливали нестерпимую боль! Алексеич прислонился спиной к холодной переборке трюма отдышался, и понял, что подняться на шестиметровую высоту, используя вертикальный трап, без помощи рук нет никакой возможности! Получалось, что самостоятельно выбраться из трюма он не может!
     - Вааахтааааааа!!! На палубееее!!! - что было сил закричал секонд, пытаясь позвать на помощь вахтенного матроса
   Однако до Сереги, который находился на корме, было порядка восьмидесяти метров, и он никак не мог слышать голос Алексеича, зовущего его на помощь из глубины холодного трюма...
     В это время в салоне заканчивался ужин, и повар Нина спросила старпома:
     - А где у нас секонд? Он ещё не приходил на ужин.
     - Наверное должен скоро подойти. - ответил Чиф, допивая компот. - Сейчас позову его!
     - Да, пускай идёт уже, а то всё остынет. - сказала Нина.
     - Да, да, сейчас он придёт! - ответил старпом, и поблагодарив повара с буфетчицей за ужин, отправился искать второго.
    В своей каюте секонда не оказалось, тапочки стояли у около двери на коврике, и это означало, что Алексеич находится где-то в рабочей обуви. Чиф выглянул к трапу и спросил матроса, стоящего на вахте:
     - Серега, ты секонда не видал?
     - Нет, не видел. - ответил Моррис.
     - Где он, …ядь, лазает? - пробормотал Чиф, и пошёл к себе в каюту, чтобы одеться для выхода на палубу.
 
   Накинув фуфайку и надев ботинки, старпом поднялся на шлюпочную  палубу и осмотрев, ее двинулся на ют, а оттуда спустился на главную-грузовую палубу. Алексеича нигде не было… Чиф не спеша направился в сторону бака по правому борту, внимательно осматривая протопчины-пространство между комингсами трюмов. Не доходя пару десятков метров до полубака, чиф услышал глухой крик «вааахтаааа». Он тут же поспешил куда-то вперёд, на знакомый голос и буквально сразу же увидел открытую крышку лаза в первый трюм, светлое пятно от висящей там люстры, и понял, что голос доносится именно оттуда.
 
   Старпом заглянул вниз, и увидел стоящего внизу Алексеича, который уже давно и безуспешно звал на помощь.
     - Ты чего здесь орешь? Давай иди на ужин! - крикнул Чиф в глубину лаза, обращаясь ко второму.
     - Да не могу я вылезти, руки повредил,…ядь! Даже ухватиться не могу за трап, на хер! - с отчаянием в голосе ответил секонд.
     - Понял тебя! Давай держись! Я-за помощью! - ответил старпом и побежал в надстройку.
 
   Довольно скоро он вернулся в сопровождении вахтенного матроса, третьего штурмана и четвёртого механика Андрея, и все вместе они спустились в трюм, к изнывающему от боли секонду. Приняв единственное возможное решение, Алексеича привязали к спине Андрея, так как он, будучи спортсменом, являлся самым физически крепким на борту, и мог свободно подняться по трапу с травмированным товарищем. Когда все было готово, Андрей со своей ношей начал подъем наверх, и без остановок преодолел шестиметровый трап. Наверху в лазе их ждали боцман с третьим, они помогли им выбраться на палубу, и разделив второго штурмана и четвёртого механика, как сиамских близнецов, проводили Алексеича к трапу, к которому через несколько минут подъехала машина Скорой помощи. Английские медики уложили секонда на носилки, погрузили в салон неотложки, и заняв места в машине, не теряя времени поехали в госпиталь.

   По дороге в больницу нашему второму велели открыть рот, и накапали на язык несколько капель прозрачной жидкости-транквилизатора, действие которого не заставило себя долго ждать. Довольно скоро жуткая боль, исходившая от его обеих рук, притупилась, и Алексеич почувствовал себя гораздо лучше. Когда прибыли в больницу, то хождение по кабинетам, рентген, какие-то манипуляции с его руками, и все остальное было для секонда как в тумане, он отвечал на какие-то вопросы, и выполнял то что было нужно. Наконец медсестра привела его в одноместную палату, уложила на мягкую кровать, сделала ему какой-то укол, и всего через пару минут измученный и уставший Алексеич провалился в глубокий сон.

   Сновидения нашего второго не посещали, ночь пролетела довольно быстро, и потом как-будто щелчком настенного выключателя, внезапно включилось утро. Первое что увидел секонд, с трудом разлепив веки, поднять которые ему как и Вию не помешала бы посторонняя помощь, это был священник, сидящий на стуле около его кровати. Маленький, сухой старичок в чёрной сутане и в очках, с небольшим серебряным крестом, висящем на тонкой цепочке на тонкой же шее, сидел с Библией в руках, и что-то бормотал себе под нос, видимо читая какую-то молитву. Алексеич, превосходно говоривший на языке Шекспира, так как закончил в свое время спецшколу с английским уклоном, поздоровался со святым отцом:
     - Доброе утро.
     - Доброе утро, сын мой! - скрипучим голосом ответил служитель веры, сняв очки и посмотрев внимательно на лежащего под одеялом пациента больницы.
     - Вы что, меня уже отпеваете? - пошутил секонд.
     - Нет, сын мой. Мы молимся чтобы Господь послал исцеление, и облегчение от страданий для всех кто нуждается в этом. - ответил священник.
     - Благодарю, святой отец, я себя действительно лучше чувствую.
     - На все воля Господа. - ответил священник, и, закрыв Библию, поднялся на плохо гнущихся, старческих ногах, и тихонько удалился.
   Алексеич осмотрелся кругом и попробовал подняться с кровати, что у него получилось только со второй попытки, так как обе руки были в гипсе и двигать ими можно было довольно ограничено. Оказавшись на полу и обув серые больничные тапочки, секонд зашёл в умывальную комнату, посещение которой далось ему тоже с большим трудом….Судя по всему, ему предстояло провести не самые простые времена, необходимые для выздоровления.

   Не успел Алексеич вернуться в палату, как появилась врач и медсестра, и окружили его всем возможным вниманием и заботой. Надо думать что мало кто у них в больнице, да и наверное во всем городе, населением чуть больше двух тысяч человек, видел русского человека. Вероятно они были удивлены отсутствием у нашего, свободно говорящего на английском секонда, балалайки, бутылки водки в кармане и ручного медведя на цепи! В то время наши, советские люди, для большинства европейцев ещё оставались неведомым народом, живущим где-то в далекой и холодной Сибири…. Тем временем в больничную палату то и дело заходил кто-нибудь из медперсонала, без конца спрашивали нашего второго про его самочувствие, предлагали свою помощь,и наконец после тщательного обследования, Алексеича хорошо накормили и отвезли на пароход.

   А в порту тем временем продолжалась начатая утром погрузка, и белая вязкая глина, пройдя через конвейерную ленту транспортёра, сыпалась в наши трюма, чистота которых совсем недавно была добыта ударным трудом команды, и страданиями травмированного секонда...

   На следующий день погрузка была завершена, и глубоко осевший в воду пароход осторожно отошёл от причала, развернулся в небольшой бухточке, и вышел в море, направляясь в шведский порт Уддевалла.

   Стояла типичная для этих мест погода второй половины декабря, с мелким дождиком, который без остановки сыпал откуда-то из темно-серой массы, заменяющей собою небо. Мы постепенно втягивались в Ла Манш, пытаясь поскорее убежать от наступающего из северной Атлантики мощного циклона, который примерно через сутки после нашего ухода со всей своей страшной силой обрушился на Фой и всю западную часть английских островов…

   Я, по отходу из Англии, должен был стоять королевскую вахту со старпомом, так как после происшествия в Фое, на каждой ходовой вахте вместе со вторым помощником стоял матрос Сашка, который учился заочно в мореходке на штурмана, и уже знал азы своей будущей работы. Алексеич, дважды в сутки, поднимался на мостик в пижаме и в гипсе на руках, и, усаживаясь в прочно привязанное к радару кресло, таким образом он стоял, а точнее сидел, на вахте, наблюдая за навигационной обстановкой, отображающейся в экране радараю, и давал указания своему вахтеноому матросу. Ну а Елисей, старательно все исполняя, как студент-заочник суетился на мостике, ставил точки-позиции судна на путевой карте, задавал новые курсы автопилоту, делал доклады диспетчерским службам на берегу, в общем выполняя штурманскую работу, получал ценные практические навыки...

    Непогода все же нас настигла, но на следующий день после отхода из памятного для Алексеича порта, когда мы были уже на выходе из Па де Кале. Стрелка барометра, который уже давно показывал плавное снижение атмосферного давления, ускорила своё движение вниз, что означало перемещение больших воздушных масс, и, соответсвенно, связанные с этими процессами, сильнейшие ветра. Шторм догнал нас уже в Северном море, свирепый ветер с кормовых ромбов час от часу только усиливался, разводя довольно значительную попутную волну, которая помогала нам убегать от наиболее жестокой бури. На самом деле, большая попутная волна не только помогает двигаться пароходу вперёд, но и при определенных моментах может быть довольно опасна, но впрочем, нашему судну, имеющему небольшую скорость, это особо не грозило. Наибольшую силу шторм набрал примерно в середине Северного моря, и огромные попутные, бледно-сине-зелёные волны, с гребней которых летела белая пена, обгоняли наш пароход, свободно заливая главную палубу, и иногда просто перекатывались через крышки трюмов, с правого борта на левый. Единственное, что мы могли сделать в такую погоду, так это удерживать судно на нужном нам курсе, который на наше счастье не сильно отличался от направления ветра и волны. Никаких других манёвров по изменению направления движения мы пожалуй в такую погоду сделать были не способны, и было даже страшно представить наше, или какое-либо подобное судно, идущее встречным нам курсом! А уже встать бортом, или как говорят-лагом, к такой волне это было бы равносильно самоубийству!

   Но к исходу третьего дня перехода ветер немного ослабел, гребни волн стали несколько более пологие, и барометр начал уверенно карабкаться вверх, предвещая скорую перемену погоды. За трое суток пути, пользуясь попутным ветром, мы пересекли Северное море по диагонали, с юго-запада на северо-восток, вошли в пролив Скагеррак и прибыли к фьорду, в глубине которого и находится небольшой город Уддевалла. Пасмурным холодным днём на рейде мы приняли лоцмана, и пройдя между суровыми скалистыми берегами в глубину извилистого залива, через несколько часов ошвартовались в порту. На этом переход из далекой, чопроной Англии, в холодную и молчаливую Швецию был завершён...
 
    Погода здесь была по-настоящему зимняя, температура воздуха была минусовая, и все кругом слегка припорошило небольшим слоем свежего снега, на который, спешащее спрятаться за горизонт, Солнце бросало свои слабеющие с каждой минутой лучи. Как только отработали портовые власти, мы с третьим механиком Игорем открыли первый трюм (имени второго штурмана), и началась выгрузка каолина. Высокий портовый кран раз за разом опускал вместительный грейфер в наш трюм, вынимая из него за один подъем несколько тонн белой глины, и высыпал ее в бункер на берегу. Оттуда привезённый нами груз попадал на конвейерную ленту и посредством её перемещался в закрытый склад на хранение. Дело продвигалось хорошо, на следущий день, после обеда выгрузка трёх трюмов была закончена, ещё несколько часов ушло на зачистку грузовых помещений, и наконец вечером, отстояв в порту около суток, мы вышли в море, направоляясь в шведский Норрчёпинг, куда предназначался тот же самый каолин, из нашего третьего трюма.

    На исходе суток нашего перехода очень широким проливом Каттегат, мы прибыли к более узкому и оживленному проливу Зунд, который отделяет Швецию от Дании. Трафик всевозможных паромов, снующих между островами, а также транзитных судов, был довольно интенсивным, и вахта на нашем мостике немного понервничала, ведя наблюдение и осуществляя навигацию в этих водах. Самое узкое место пролива мы проходили поздно вечером, и на правом берегу в бледно-желтых лучах подсветки был виден знаменитый замок Кронборг, также называемый замком Гамлета, в котором и происходило действие знаменитой трагедии Шекспира. Наверное днём бы это монументальное сооружение выглядело более красиво, но и сейчас в темноте, подсвеченные башни и стены производили довольно сильное впечатление…

   Через несколько часов мы прошли Копенгаген, вместе с его расположившемся на берегу аэропортом, и самолетами, каждую минуту взлетающими и садящимися там, и спустившись ещё немного на юг, вышли в открытое море. Балтика нас встретила суровым, холодным северо-западным ветром, и хорошо что мы шли на небольшом удалении от шведских берегом и были защищены от значительной волны.

   Примерно через сутки пути, мы, поднявшись на север и оставив длинный и узкий остров Эланд с нашего левого борта, прибыли ко входу во фьорд, скалистые берега которого были покрыты зелёной хвоей вековых сосен. На берегу расположилась лоцманская станция, состоящая из пары небольших домиков и причала, от которого отошёл катер и развив полный ход, направился к нашему борту. Поднявшись по лоцманскому трапу к нам на палубу, Pilot поспешил на мостик, и за несколько часов провёл нас к причалу в порту Норрчёпинга.
 
   После швартовки мы стояли с Санычем на баке, одетые по-зимнему, все таки на дворе заканчивался декабрь, и морозец был не меньше 10-15 градусов, и разглядывали большой плавательный бассейн, находящийся неподалеку. Там за стеклянной стеной люди купались и плавали в тёплой воде, сидели на шезлонгах, отдыхали и любовались зимним, вечерним пейзажем снаружи. Глядя на все это великолепие, боцман вздохнул, и молвил:
     - Вот же ёпти мать, пустили б нас за стекло, хотя бы погреться, что ли?
     - Да, я бы с удовольствием окунулся! - вторил я.
     - Ладно, пойдём на корму, сейчас окунёмся в суровый морской быт, ёпти! - позвал Саныч.
     - Да, пойдём, на хер отсюда! - бросив последний взгляд на стеклянную стену бассейна, ответил я.
 
   На следующий день выгрузка была закончена, а в четвёртый трюм нам погрузили несколько ящиков с оборудованием, назначением на Калининград. Ближе к вечеру мы вышли в море, ссадили лоцмана на катер недалеко от уютной лоцманской станции, и легли курсом на юг, направляясь в янтарную столицу Советского Союза…

   Через полтора суток пути, в последних числах декабря мы ошвартовались в Калининграде, и после длительного ожидания у причала, выгрузили ящики из четвёртого трюма, и это был последний наш груз в уходящем году. В порту на пароход приехали жёны капитана, электромеханика Палыча, и второго штурмана Алексеича, сделав таким образом приятный, новогодний подарок для своих мужей!
 
   Вечером 31-го декабря мы приняли на борт лоцмана, осторожно отошли от причала, и раздвигая форштевнем хрустящие за бортом льдины, направились по каналу в сторону моря. За пару часов до Нового года на рейде Балтийска мы сдали недовольного лоцмана (он был единственный, кто выводил судно в эту новогоднюю ночь), и легли курсом на северо-восток, направляясь в Клайпеду...

   Заканчивался девяностый год, который для меня в общем-то выдался довольно успешным, я имел неплохое жильё, семью, хорошую работу и с надеждой и уверенностью смотрел в свое будущее. Но, как и подавляющее большинство живущих в нашей стране людей, а тем более работая в море и вдали от обычной жизни, я даже не подозревал насколько мрачные тучи уже сгущаются над нашей Родиной, и какие тяжелейшие времена наступят для всех нас в самые ближайшие годы…

   А пока наш экипаж ожидал по-новогоднему сервированный, большой праздничный стол, в нарядно украшенном салоне, над которым с большим старанием поработала камбузная и палубная команды. За час до полуночи все свободные от вахт и работ члены экипажа начали собираться в кают компании, чтобы проводить старый и встретить Новый год. Пароход, уверенно продвигаясь на северо-восток, поглощал милю за милей в холодных водах  Балтики, подставив свой левый борт под свежий северо-западный ветер, и короткую зыбь с севера, а потому, как следствие, бортовая качка не заставила себя долго ждать. Для нас, моряков, подобная небольшая болтанка с борта на борт была практически незаметна, да и настроение было у всех приподнятое, а вот приехавшие накануне жены наших командиров укачались, и к сожалению, не смогли сидеть с нами за праздничным столом. Новый год для них был омрачён тяжёлыми приступами морской болезни, и периодическим общением с сантехническими изделиями из белого, блестящего фаянса…

   За одним общим столом в новогодний праздник было все как обычно, много вкусной еды, несколько бутылок шампанского, небольшая речь капитана, улыбки, шутки и смех! Около часа ночи народ начал потихоньку расходиться по каютам и укладываться спать. Ну а работа наша продолжалась своим чередом, пароход шёл заданным курсом, печатая по восемь миль в час, буднично и незаметно преодолев рубеж между декабрем и январем… Новый, девяносто первый год начался…

   Первого января, холодным и безмолвным утром, наступившим вслед за праздничной ночью, мы подошли на рейд Клайпеды и очень долго не могли дозваться по УКВ-радиосвязи дежурного диспетчера порта. По всей видимости, гробовое молчание в эфире объяснялось влиянием прошедшего новогоднего праздника. Наконец прибыл лоцман, также недовольный как и его коллега в Калининграде вчера вечером, и мы проследовав в акваторию порта по чёрной, парящей от крепкого мороза воде, ошвартовались левым бортом у нужного нам причала.

   Только на следующий день приехал агент и сообщил нам, что наш груз еще не готов, и стоять нам здесь, в ожидании не меньше двух недель! Эта новость воодушевила всю команду, так как многие из нас получали возможность съездить на несколько дней домой и навестить родных и близких. Всвязи с минусовой температурой, никаких работ на палубе не велось, матросы стояли стояночные вахты у трапа, штурмана копошились на мостике, занимаясь корректурой карт и навигационных пособий, ну а механики были заняты техобслуживанием двигателей и следили за механизмами. На дворе стояли морозы под минус 20 градусов, и считающийся незамерзающим порт Клайпеды, сделав над собой усилие, вместе с Куршским заливом покрылся льдом, и все таки замёрз…

   Жизнь на пароходе как-то остановила свой стремительный бег, грузовых операций не было, да и сам остывший снаружи пароход, как бы набираясь сил, отдыха после тяжелых трудовых будней. Только в глубине машинного отделения мерно стучал дизель-генератор вырабатывая электроэнергию, и давая питание всем агрегатам обеспечивающим нашу команду тёплом, светом и водой. Часть экипажа была ненадолго отпущена по домам, Елисей уехал в Питер и мы с Моррисом стояли вахту у трапа шесть через шесть часов, что было совсем нетрудно. А я ещё умудрялся на ночной вахте, стоя в тепле за дверью с иллюминатором, которая находилась в нескольких метрах от сходни ведущей на причал, учить правила дорожного движения. Забегая вперёд надо сказать, что такое обучение пошло впрок, и я в ближайшем отпуске без какой-либо помощи, сдал экзамены в ГАИ экстерном и получил водительское удостоверение!

   Иногда мы ходили ненадолго в увольнение, как правило на главпочтамт, чтобы получить или ртправить письма, или позвонить домой. На покрытых снегом городских улицах было совсем немноголюдно, видимо такие аномальные морозы были здесь непривычны, и люди старались проводить минимум времени вне помещения. Сам город, особенно в центральной его части, чем-то очень сильно напоминал Калининград, что вообщем то не удивительно, учитывая их общее немецкое прошлое…

   На исходе первой недели января на пароход вернулся Саша-Елисей, и пришла моя очередь ехать на короткую побывку домой. Не теряя времени, я сходил в город, и в трансагентстве купил билет на завтра на автобус до Вильнюса, а оттуда - на самолёт до Куйбышева, и на следующий день поздно вечером добрался домой.
   В последующие несколько дней мне не нужно было подниматься на ночные вахты, или куда-либо спешить и заниматься бесконечными палубными работами, и я провёл все это время со своими родными, хорошо отдохнув. Как оказалось, уже с самого начала года бродили слухи что не за горами денежная реформа, и вообще атмосфера в обществе тогда была слегка напряжённой что ли, и чувствовалось что надвигаются какие-то неведомые и тревожные перемены... В итоге, мой коротенький отпуск, не успев начаться, моментально закончился, и на исходе второй недели января я вылетел в Вильнюс, а оттуда на небольшом самолете в Палангу. Несколько часов, проведённые в аэропорту столицы Литвы во время пересадки ничем особенным не выделялись, хотя в это время в городе шли народные волнения, которые по сути, были уже предвестниками краха нашей великой страны…

   Из Паланги я добрался до Клайпеды простым, рейсовым автобусом, и поздним январским вечером ступил на палубу нашего, припорошенного свежим снегом, парохода. У трапа стоял Елисей, с которым я перекинулся парой слов, и потом аккуратно, чтобы не разбудить Раиса, вошёл в свою каюту, и, тихонько раздевшись, завалился спать…

   Прошло ещё около недели, морозы уже давно ослабели, большая часть нашего экипажа съездила погостить домой, да и те кто оставался на борту немного отдохнули и набрались сил, и все были готовы продолжать работу. Несмотря на то, что в Клайпеде был хороший шанс смениться, Алексеич остался на борту, и несмотря на поломанные руки, продолжал работать и выполнять свои обязанности. Наконец, во второй половине января мы, погрузив селитру в больших, белых, пятисоткилограммовых мешках, вышли из порта и легли курсом на запад, направляясь в Кильский канал, а оттуда - в Северное море, и далее, снова в Антверпен…

   Через несколько дней пути мы пришли на рейд голландского порта Флиссинген, расположенный в устье Шельды, по которой и пролегает речной путь, ведущий в бельгийский Антверпен. В Северном море уже второе сутки изрядно штормило, небо было усыпано серыми, низкими тучами, которые сильный ветер, задувающий с западных румбов, гнал на большой скорости, создавая довольно приличную волну. Прибывший на борт лоцман, поднявшись на мостик, был очень удивлён, увидев нашего секонда с загипсованными руками и в пижаме. Алексеич, сидя у радара в привязанном кресле, и качаясь вместе с пароходом и всем что было на его борту, поздоровался с высоченным голландцем (почему-то жители этой страны отличались высоким ростом) и коротко рассказал о том что-то ним приключилось в Англии. Pilot пожелал секонду скорейшего выздоровления, попросил чашечку кофе и углубился в процесс лоцманской проводки судна...

   Примерно через час пути мы наконец-то втянулись в Шельду, качка прекратилась, и все на пароходе вздохнули спокойнее. Вскоре мы поменяли голландского лоцмана на бельгийского, а также сменили поднятые на фок-мачте флаги страны пребывания. А ещё через несколько часов пути вошли в гигантский шлюз Антверпена, покинув который и пройдя ещё около часа, прибыли к нужному нам причалу и ошвартовались, доставив селитру до места назначения.

   На следующее утро к нашему трапу прибыло такси, и веселый белозубый водитель сообщил, что приехал за нашим вторым штурманом, чтобы отвезти его в госпиталь. Вскоре появился Алексеич, сел в машину и уехал в город, откуда и вернулся через пару часов, без гипса на руках, и со счастливой улыбкой на лице!  Все таки около месяца он прожил с довольно большими ограничениями, и сегодня наконец окончательно выздоровел, избавился от надоевшего ему хуже горькой редьки гипса, и мог по крайней мере полностью вымыться в душе! Меня опять перевели прежнюю «собачью» вахту, так как мой вахтенный начальник - Алексеич снова был в порядке и мог выполнять все штурманские работы на мостике, ну а Сашка-Елисей вернулся на старпомовскую вахту.

   Через пару дней пароход выгрузился, и пройдя вниз по Шельде, вышел в море, лёг курсом на север, направляясь в норвежский порт Ставангер. Погода была неплохая, за время стоянки шторм стих, и после работы можно было сходить в наш импровизированный спортзал, чтобы немного размяться. Там же, вечером на тренировке, начальник рации Сан Саныч рассказал, что на ближайшие несколько месяцев наше судно опять отдаётся в тайм-чартер, то есть в аренду немецкому фрахтователю, и в Норвегии нас ожидал первый груз - щебень, назначением на Германию.
 
   Через двое с половиной суток пути мы подошли к скалистым, изрезанным фьордами, берегам на самом западе Скандинавского полуострова, откуда как по волшебству, из за одного из островов выскочил быстроходный, лоцманский катер и направился к нашему судну. Поднявшись на палубу, Pilot  попросил не убирать штормтрап с нашего правого борта, затем в сопровождении Сереги проследовал на мостик, и коротко переговорив с мастером и секондом начал давать четкие команды рулевому, то есть - мне.
    Так и не увидев порт и город Ставангер, которые остались где-то в стороне, мы углубились во фьорд, и через пару часов подошли к высоким, темным скалистым берегам, которые очень сильно выделялись на фоне пронзительно голубого неба. Причал, к которому нам предстояло швартоваться был не более двадцати метров длинной, и представлял из себя плоское каменное плато, часть одной большой скалы, на которой был установлен транспортёр грузового терминала. Погрузочная конвейерная лента уходила куда-то далеко между скал, туда где находились устройства и механизмы для дробления каменной породы и измельчения ее до состояния щебня. Согласно плана предстоящей нам погрузки, вдоль этого небольшого причала нам предстояло семь раз перетянуться на швартовых, чтобы по два раза на каждый трюм становиться под погрузочный транспортёр. Для этого мы и завели на берег длинные продольные швартовные концы, больше ста метров каждый, и после окончания небольших формальностей и захода Солнца, погрузка началась.
 
   Широкая конвейерная лента, жалобно скрипнув роликами приводных механизмов, пришла в движение, и щебень хлынул в наш четвёртый трюм тяжёлой, каменной рекой, которой казалось не будет конца и края. Буквально через час несколько сот тонн груза было уже принято на борт, транспортёр временно приостановили, и нас вызвали на перешвартовку. Боцман, матросы и мотористы, разойдясь по местам, синхронно потравили и набили нужные швартовы, и пароход плавно передвинулся вдоль причала на десяток метров в корму. После чего погрузка была продолжена, а нас отпустили по каютам немного отдохнуть, чтобы через час с лишним снова позвать по местам швартовки, и перетягиваться под следующую горку щебня, уже в третьем трюме...

   Седьмую, последнюю перетяжку мы закончили с первыми лучами холодного скандинавского Солнца, и несмотря на то что толком никто из нас не спал этой ночью, наши хмурые лица просветлели. Мысль о том, что погрузка заканчивалась и скоро мы выйдем в море, где будет возможность выспаться и отдохнуть, придавала нам сил и настроения!
   Солнце уже вовсю хозяйничало на покрытом высокими облаками небосводе, когда наш пароход, принявший три тысячи тонн переработанных местных скал в виде щебня, тяжело отошёл от короткого причала, и развернувшись, направился к выходу из фьорда. Через пару часов, высадив лоцмана на катер, мы выбрались на простор Северного моря и легли на нужный курс, направляясь а пролив Скагеррак, а оттуда – еще дальше на юг, в немецкий порт Фленсбург...

   Вечером того же дня начальник рации Саныч принёс весть, что в Советском Союзе началась денежная реформа! Подробностей толком он не сообщил, да и наверно не знал их, но вроде как денежные купюры номиналом в пятьдесят и сто рублей заменялись банкнотами нового образца, без портретов Ленина. Подобные вести с большой земли вызывали только чувства тревоги и неуверенности, да и вообще, давно уже создавалось впечатление, что наша спокойная жизнь в великой и могучей стране подходит к концу, и неумолимо наступает эпоха каких-то глобальных, неведомых перемен…

   В двадцатых числах января мы прибыли во Фленсбург, который находится на самом севере Германии в Балтийском море, доставив достопочтенным бюргерам три тысячи тонн измельчённой норвежской горной породы. После швартовки в небольшом порту и окончания всех формальностей с властями, мы спустили с мачты желтый карантинный флаг, что означало получение судном «свободной практики» на сообщение с берегом, и вскоре началась выгрузка...

   После обеда, в начале моей вахты, к борту судна подъехал Форд-Таунас, какого-то невероятногоб шикарного, сине-зелёного цвета металлик, и поблескивая кузовом, остановился недалеко от трапа. Из машины выбрался наш агент, и поднявшись по трапу, попросил Алексеича отвести его к капитану, после чего оба проследовали в коридор жилой надстройки. Буквально через несколько минут они вернулись в сопровождении капитана и стармеха, и спустившись по трапу на причал, начали тщательно разглядывать сверкающий автомобиль. Как выяснилось, это была машина агента, он хотел ее продать и потому пригнал показать нам. В то время, в начале девяностых советские моряки уже начали скупать подержанные авто по всей Европе и Японии, и на улицах наших городов все чаще стали появляться не новые, но вполне ещё приличные иномарки.
   Надо заметить, что и в этом рейсе некоторые наши моряки уже купили себе автомобили, а кто-то, в том числе и я, только собирался совершить подобную покупку. Я уже было намеревался спуститься на причал, как мимо меня быстрым шагом прошёл электромеханик Палыч, признанный судовой авторитет в автомобильных делах, и со словами:
     - Пойдём, машину посмотрим, - проследовал по трапу на берег. Меня вообще то и не надо было приглашать, так как я и сам собирался посмотреть поближе сверкающий перламутровой синей-зелёной краской Форд.
 
   Вблизи автомобиль 79-го года выпуска, оказался несколько другим, чем выглядел со стороны, и далеко не первой свежести. На передних крыльях и одной задней двери местами была вспучена краска, были видны явные следы коррозии металла, и скорее всего, если содрать лако-крачочное покрытие в этих местах, то там обнаружились бы сквозные дырочки. Резина правда, была в хорошем состоянии, с глубоким протектором и на блестящих дисках, которые стармех назвал литыми. На задней стойке с правого борта я заметил маленький блестящий значок с надписью «Ghia». В салоне все было чисто и аккуратно, и меня удивил спидометр со шкалой до 220 км/час! Пока мы с Алексеевичем рассматривали автомобиль со всех сторон, за руль уселся Палыч, завёл двигатель и открыл замок капота, после чего он вылез из машины и поднял крышку моторного отсека. Под капотом все было чисто, без всяких следов масла и грязи, в наполненном наполовину расширительном бачке была залита зелёная жидкость, а сам четырехцилиндровый мотор работал ровно, без посторонних стуков и шума. Электрик закрыл капот и уселся обратно за руль, рядом с ним на переднее сиденье сел хозяин машины, а назад Мастер, Дед и секонд. Палыч выжал педаль сцепления, включил первую скорость, плавно тронулся, тут же добавил газа, и мощный двигатель зарычав, понёс автомобиль вдоль причала! Через несколько секунд развернувшись в районе нашего бака, машина устремилась обратно в мою сторону, и уверенно ведомая электриком, слегка скрипнув тормозными колодками, остановилась недалеко от трапа.
 
   Палыч заглушил двигатель, и с улыбкой на лице, выбравшись вместе с пассажирами из салона, ласково погладил машину по передней стойке кузова. Все одобрительно загудели, советуя нашему Деду не упустить эту машину, и стать новым хозяином этого великолепного,  блестящего в солнечных лучах, Форда
!
   Но как оказалось, агент готов был стать старым хозяином этого же Форда, но не меньше чем за одну тысячу немецких марок, а у стармеха было всего семьсот, и платить больше он был не в состоянии! Длительный торг к согласию, то есть продукту при полном непротивления сторон, (как говорил монтёр Мечников в бессмертном романе «12 стульев»), увы не привёл…. Старый хозяин, с хмурым и недовольным лицом сел за руль, и взвизгнув покрышками ведущих колёс, направился на Форде к выезду из порта…

   А несостоявшийся, новый потенциальный владелец этого же, завораживающего взгляд автомобиля, глубоко вздохнул, и едва сдерживая горестные эмоции и тяжело понимаясь по трапам, побрел жилую надстройку. Придя в свою каюту, он открыл небольшой холодильник, откуда выставил на стол начатую бутылку бренди «Наполеон», стоимостью четыре марки, и тарелку с пожилым куском сыра и несвежим хлебом. Еще раз глубоко вздохнув, Дед уселся на жалобно скрипнувший под ним диван. Где-то в самой глубине души стармеха поселилась вселенская печаль и пустота, а перед его, наполненными горем голубыми глазами, все ещё стоял сверкающий Форд, цвета Адриатического моря…. Только через полчаса, слегка разбавив душевную пустоту дешевым алкоголем, и выкурив пару сигарет, Дед пришёл в себя, а ещё через полчаса, тоска, переполнявшая израненную душу стармеха, как-то незаметно покинула его, и он наконец улыбнулся. Несколько забегая вперёд, надо сказать, что пару месяцев спустя, Дед купил себе в Голландии седьмую модель Жигулей,  чисто-белого цвета, и был несказанно счастлив…

   Через пару дней, окончив выгрузку, пароход наш вышел в море, и лёг нужным курсом на датский пролив Бельт, направляясь обратно в Ставангер за очередной партией дроблённых норвежских скал….

   Следующие пару месяцев наш пароход мотался как заводная игрушка между портами Балтийского и Северного моря, перевозя грузы для нашего немецкого фрахтователя, которого кстати говоря, никто из экипажа в глаза и не видел. Проход судна Кильским каналом стал обыденным и рутинным делом, и мы, стоя в местных шлюзах, как правило подсоединяли брезентовый шланг к гидранту на причале, и обычно успевали пополнить наши судовые запасы питьевой воды, которая как оказалось там была абсолютно бесплатной.

   На погрузке в Норвегии мы чаще всего стояли на одном и том же небольшом причале, и там капитан с Палычем всегда ходили на берег, где среди скал текли многочисленные студёные ручьи. Найдя какой-нибудь небольшой и чистый водопад, они набирали там несколько канистр свежей питьевой воды, и этого количества им хватало надолго, чтобы заваривать вкусный, ароматный чай...
 
   Когда в Северном море бывали сильные шторма, и находиться в море было небезопасно, а это периодически случалось, то мы стояли на якоре в ожидание улучшения погодных условий. Обычно это были стоянки у датского мыса Скаген в проливе Скагеррак, или на рейде немецкого порта Куксхафен. В те дни начальник рации с особой тщательностью записывал передаваемые по радио сводки погоды, на основании которых капитаном принималось решение о снятии с якоря и продолжении рейса.

   В Балтийском же море не было таких жестоких штормов как в Северном, но в этом регионе было гораздо холоднее, и в случае сильного шторма с минусовой температурой  воздуха, иногда происходил процесс обледенения судна. Это было довольно опасно, особенно ночью, когда пароход покрывается льдом незаметно, остойчивость судна уменьшается, и вахтенному штурману приходилось постоянно наблюдать за количеством образовавшегося льда. Как правило, в случае интенсивного обледенения приходилось менять курс, чтобы забортная вода не так сильно захлестывала судно. Когда толщина льда, покрывавшего пароход, становилась довольно значительной, необходимо было становиться на якорь за каким-нибудь островом, и обкалывать лёд. Обычно это происходило утром, и тогда после завтрака вся боцманская команда, а также свободные от вахт и работ выходили на палубу, и смотрели вокруг удивленными глазами...
 
   Картина бывала более чем сюрреалистична! Сильный ветер, забортная вода и мороз, работая без устали и покрыв толстым слоем  льда все вокруг, создавали причудливые ледяные композиции, которые блестели в холодных лучах тусклого, Балтийского Солнца! Все внешние конструкции, трапы, крышки трюмов и горловины лазов, фальшборт, грибки вентиляции и все вокруг было покрыто слоем льда от пяти до двадцати сантиметров толщины! Особенно доставалось баку, на который не всегда было легко попасть, так как оба трапа ведущие туда превращались в ледяные горки! Фок-мачта увеличивалась в диаметре у основания в несколько раз, стальные ванты становились на порядок толще, а вместо рынды в воздухе парил кусок льда размером и формой с доброе двадцатилитровое ведро! На месте брашпиля обычно оказывалась огромная ледяная глыба, которую тоже надо было хотя бы частично обколоть от ледяного плена до того как встать на якорь.

   Очень важной особенностью боцманской работы на зимней Балтике был такой ньюанс, что при выходе в море не нужно втягивать носовые якоря полностью в клюза, до самого упора, а оставлять сантиметров двадцать слабины на якорь-цепях. В случае сильного обледенения когда якоря и трубы клюзов смерзаются в один целый ледяной монолит, всегда можно было сообщить механизм лебедки с барабаном якорной цепи, и дернуть цепи на двадцать сантиметров вверх. В этом случае лёд внутри клюза и вокруг якорь-цепи откалывался, крошился и ссыпался кусками за борт, освобождая якорь для его использования. И конечно, вьюшки со швартовными концами, в обязательном порядке накрывались брезентовыми чехлами, чтобы сберечь швартовы ото льда…

   Обычно нам хватало одного рабочего дня, чтобы экипаж обколол нужные элементы корпуса судна, комингсы трюмов, и необходимые механизмы на главной палубе и баке. Но бывало, что такая работа на морозе продолжалась и дольше, и в ход шли ломы, пешни, кувалды, топоры, молотки, ну всё чем можно было ударять по льду, и  разумеется лопаты, чтобы бросать битый лёд с палубы за борт. Очень часто полностью ото льда удавалось избавиться только когда судно заходило в более теплое, Северном море. На наше везение, самые суровые балтийские морозы мы простояли в Клайпеде, и всего два-три раза за зиму попадали в такое обледенение, что необходимо было обкалывать пароход...
 
   В последних числах марта Сан Саныч сменился и уехал домой в Нижний Новгород, а вместо него к нам на пароход приехал новый начальник рации. Человек он оказался довольно необычный и своеобразный, и про него рассказывали прям совсем уж невероятные вещи, которые скорее всего являлись слухами...

   Когда-то зимой, несколько лет назад, он поскользнулся и упал со стенки шлюза тольяттинской ГЭС прямо вниз, в осушенную на зиму шлюзовую камеру! Пролетев не меньше пятнадцати метров и ударившись о стылый декабрьский бетон, радист каким-то чудом остался жив, хотя конечно весь переломался, и очень долго лежал в больнице, лечился и восстанавливался. По всей видимости, своё разбитое падением с большой высоты тело он вылечил, а вот поврежденную тогда же душу, так и не сумел…. Наверное головой он тогда тоже ударился довольно основательно, мозги в черепной коробке радиста сотряслись, и судя по всему на место уже так и не вернулись, в результате чего он на всю жизнь приобрёл проблемы с памятью! После длительного лечения и восстановления начальник рации собрался обратно в море, и на удивление всех кто его знал, сумел пройти медицинскую комиссии! Хотя данный факт объяснялся довольно просто тем, что кто-то из его родных или знакомых в работал в поликлинике водников, и оказал существенную помощь в прохождении медкомиссии. Таким образом, начальник радиостанции морского парохода, важнейший член экипажа, отвечающий за коммуникацию и связь с берегом, вернулся на флот и продолжил свою прерванную на несколько лет работу в море...

   Нового радиста я впервые увидал, когда, сидя в салоне в одиночестве, обедал перед заступление на стояночную вахту у трапа. В кают-компанию вошёл невысокого роста, обычного телосложения, старше меня лет на десять, человек, с каким-то немного странным, бегающим взглядом. Осмотревшись по сторонам, и сфокусировав своё зрение на мне, незнакомый мне товарищ произнёс:
     - Здравствуйте! Меня зовут Александр, я новый начальник радиостанции.
     - Добрый день! Олег-матрос. - представился я в ответ.
     - Приятного аппетита! - пожелал Александр.
     - Спасибо! Взаимно! - ответил я и опять углубился в недра тарелки с борщом.
   Радист уселся за соседний стол, налил себе первого блюда из блестящей супницы, а когда его тарелка опустела, и к нему подошла буфетчица чтобы подать второе, он внимательно осмотрев её, опять произнёс своё заклинание:
     - Здравствуйте! Меня зовут Александр, я новый начальник радиостанции.
     - Алла, - смущенно произнесла буфетчица.
     - Скажите Алла, а туалет где-нибудь на этом пароходе есть?
   От этого вопроса слегка подведённые глаза буфетчица, широко раскрылись и увеличились в размерах, а я чуть не подавился куском курицы.
     - Есть конечно. - ещё больше смутившись ответила Алла.
     - А далеко туда идти?
     - Да нет конечно, за дверью направо по коридору. - ответила буфетчица и поспешила из салона на камбуз.
     - Спасибо! - поблагодарил радист, и начал орудовать вилкой у себя в тарелке.
   «Однако, а он действительно какой-то стебанутый!», только и подумал я, закончив обед и отдавая использованную посуду в окошко амбразуры, соединяющее салон и камбуз.
 
   На следующий день процедура знакомства со мной и Аллой опять повторилась, но правда про наличие гальюна на борту в этот раз вопросов не задавалось… Знакомился радист со мной и всем экипажем около недели, пока видимо не привык к нам окончательно, успокоился и почувствовал себя членом одной с нами команды…

   Чего нельзя было сказать про его восприятие порта и причала, у которого был ошвартован наш пароход. В первый же день после нашего знакомства в салоне, радист появился на палубе юта, около трапа и обратился ко мне с вопросом:
     - Добрый день! А мы где стоим, в Клайпеде?
     - Да, в Клайпеде. - ответил я, уже ожидая следующий вопрос про местонахождение гальюна на судне, но немного ошибся.
     - А где проходная находится?
     - Да вон там, за складами, вдоль дороги налево. - показал я в сторону выезда из порта.
     - А сколько до неё идти? День, два?
     - Да нет, минут пятнадцать! - ответил я.
     - А «Альбатрос» здесь есть? - спросил начальник про магазин, аналог которого один из бакинских таксистов называл «Алебастром».
     - Да, конечно есть!
     - А сколько до него идти? День, два?
     - Ну нет конечно, полчаса, минут сорок.
     - Спасибо большое! - поблагодарил радист, и оставил меня в покое.
   Не знаю каким образом, но в целом он как-то справлялся со своими обязанностями по работе, и видимо многократно заданные вопросы про наличие и расположение судовой уборной, ему в этом нисколько не мешали…

   Кстати, знаменитые магазины «Альбатрос», которые были в каждом морском порту Советского Союза, последние несколько месяцев приходили в упадок, и былое изобилие хороших импортных товаров, поставляемых из-за границы, постепенно заканчивалось. Например, весной в таком магазине в Клайпеде были только японские рыболовные удочки, зонтики, индийский растворимый кофе, да какие-то немудренные сигареты. Десятилетиями исправно работавшая, широкая торговая сеть, продававшая хороший, качественный товар за чеки ВТБ, доживала свои последние месяцы.  Впрочем, как и вся наша огромная страна, которая просто уже двигаясь по инерции, медленно но верно катилась куда-то в никому неведомую пропасть…

   В первых числах апреля, мы, в очередной раз не поспав ночь на погрузке в Норвегии, приняли на борт полный груз щебня, и привезли его в Германию, опять зайдя в порт небольшого городка Фленсбург. И я как-то буднично, и без каких-либо проблем и хлопот, заплатив тысячу немецких марок, стал владельцем того самого сине-зелёного Форда, на который у стармеха пару месяцев назад не хватило денег! Конечно я был очень рад, так как в 23 года самостоятельно заработал денег и купил себе автомобиль, что для Советского времени было довольно знаковым событием. Заплатив ещё тридцать марок крановщику в порту за его ювелирную работу по погрузке авто на борт, я поставил свою машину на шлюпочную палубу парохода, где ей и предстояло простоять ещё пару месяцев, вплоть до моей смены. Кстати говоря, там уже было размещено несколько купленных нашими моряками автомобилей, и после рабочего дня,  собираясь около своих машин, автовладельцы чистили, мыли, ухаживали за своими «железными конями». А уж посидеть на сидении, послушать музыку и покурить в салоне своего или чужого авто стало, для нас неким обязательным и ежедневным ритуалом…

   Начался апрель, дни становились все длиннее, ярко-желтое Солнце, неустанно стараясь изо всех сил, хорошо прогревало воздух, жестокие весенние штормы становились все реже, и погода постепенно налаживалась. В Северном море климат был гораздо мягче и теплее, и пробудившиеся после зимней спячки деревья на морских и речных берегах, уже постепенно покрывались молодой, зелёной листвой. В регионе Балтийского моря было намного холоднее, и все же, где-нибудь на улицах Таллина, несмотря на недавно сошедший снег, уже можно было увидеть пробивающуюся из земли зелень молоденькой травки, хотя до полноценной весны на Балтике было ещё далеко…

   Примерно в середине месяца мы сделали последний в тайм-чартере рейс, и агент в порту немецкого города Росток привёз нам на пароход денежный бонус от уже бывших наших фрахтователей. Сумма по тем временам была совсем неплохая, да ещё и в американской валюте, которую практически никто из экипажа пока ещё даже в глаза не видел. Как рассказал Алексеич, в бумаге, которая была приложена к деньгам, было написано, что это оплата экипажу за внеурочную работу, связанную с грузовыми операциями. Никогда ещё на судно не привозились денежные суммы от иностранных фрахтователей, и потому капитан, не зная как распределить эти деньги предложил их разделить как обычную премию, полученную для экипажа. Такое решение категорически не устроило второго штурмана, боцмана, да и весь рядовой состав, то есть всех тех, кто как раз и работал сверхурочно на этих самых, грузовых операциях. Всвязи с этим было объявлено общесудовое собрание, на котором мы должны были принять решение как поступить с неожиданно полученным бонусом.
 
   Когда в кают-компании собрался весь экипаж, капитан, внимательно оглядев всех присутствующих, взял слово:
     - Товарищи, нам на судно, в виде благодарности за хорошую работу, привезли 900 долларов США  от немецких фрахтователей. Я принял решение разделить эти деньги как премию, то есть в процентном отношении от должностных оклада. Какие у кого есть мнения?
     - Геннадий Михайлович, позвольте мне? - спросил боцман.
     - Да, пожалуйста. - ответил Мастер.
     - Насколько я знаю, в бумаге приложенной к деньгам, написано, что это оплата экипажу за сверхурочную работу, связанную с погрузкой-выгрузкой. Так ведь?
     - Да, что-то подобное вроде написано. - согласился капитан.
     - Тогда получается, что деньги должны делиться между теми, кто не спал по ночам на перешвартовках, то есть реально работал сверхурочно. Если вы разделите эти деньги как премию, то например стармех или радист, которые вообще никак не участвуют в грузовых операциях, получат гораздо больше любого из нас. Мне кажется, что это несправедливо. – высказался боцман.
     - Ну тогда тому же Деду, электромеханику, механикам, радисту будет обидно! - сказал Мастер.
     - Что же в этом обидного, они же не выполняли эту работу! А просто так получат деньги?
     - Ну ты понимаешь, боцман, у меня же ответственность за механизмы! - вставил своё слово старший механик.
     - А вы за свою ответственность получаете хороший, высокий оклад! - парировал Саныч.
     - Вот ты как, Николай заговорил! Мы тебя берём на пароход, а ты такие речи ведёшь! – c  металлом в голосе молвил капитан.
     - Меня работать на пароход отдел кадров посылает!
     - Ну больше не пошлёт! - заявил Мастер.
     - Ну и хорошо! - ответил Саныч.
     - Давайте разделим деньги поровну на весь экипаж, чтобы все, в том числе буфетчица с поваром получили одинаковую сумму! - предложил Саня-Елисей.

   Но его уже толком никто не слушал, и следующие минут пять в салоне было очень шумно, все старались высказать своё мнение и страсти явно накалились. Тогда я предложил свою идею:
     - Если мы никак не можем разделить эти деньги, давайте на всю сумму купим одноразовые шприцы, и какие-то медикаменты, и подарим все это в больницу или роддом в Тольятти.
     - Вот ты на свои деньги и покупай медикаменты! – посоветовал мне в ответ капитаню
  Жаркие дебаты продолжились, и с полчаса мы выясняли этот денежный вопрос, в итоге, так и не придя к какому-то устраивающему всех компромиссу, а только переругались между собой...
     - Ладно, товарищи, я всех выслушал. Давайте будем расходиться. Завтра я сообщу о своём решении. - подвёл финишную черту Мастер, и направился на выход из кают-компании.

   Мы ещё долго обсуждали этот вопрос в курилке, и удивлялись самой идее капитана разделить деньги в процентном отношении к должностным окладам. Таким шагом он рассорил экипаж, и вбил клин между рядовым и командным составом судна! Надо заметить, что если бы деньги получили те кто реально работал на грузовых операциях, то для матроса это был бы примерно месячный оклад в валюте, что было совсем немало...
   На следующий день Мастер сообщил, что принял решение разделить эти деньги поровну между всеми восемнадцатью членами экипажа, и в итоге, я получил пятьдесят долларов США. И забегая вперёд, надо сказать что впоследствии, капитан и боцман, проработавшие до этого много лет вместе, больше никогда в один экипаж не попадали….

   Кстати, там же в порту Ростока, возвращаясь из города, мы с Андреем обнаружили что недалеко от нашего причала находится большая стоянка старых, предназначенных для утилизации автомобилей. Среди десятков и сотен повидавших виды машин, я очень быстро обнаружил бледно-желтый Форд, точно такой же модели, как и тот, что я купил совсем недавно. При более близком рассмотрении мы с другом выяснили, что кузов этого авто находится во вполне приличном состоянии, и наверняка с него можно было что-то полезное снять, по крайней мере стекла, фары и задние фонари. Я наверное, вполне справедливо предполагал, что найти такие запчасти дома будет практически невозможно. Мы прошли вдоль всей стоянки и нашли какого-то немецкого работягу, с которым и попытались договориться о снятии с никому уже не нужного автомобиля стёкол и оптики. Но по всей видимости, в данном диалоге никто никого не понял…. Наши познания в немецком языке ограничивались двумя фразами: «Хенде Хох» и «Гитлер капут», и обе они для данного случая не годились! Ну а работник порта Восточной Германии не знал ни русского, ни английского… Кое как, с горем пополам, объяснившись на пальцах, выяснили, что нужно приходить утром к 8 часам, и договариваться с каким-то боссом на этой площадке...

   Отстояв ночную вахту и обсудив с Раисом что можно и нужно было снять с желтого Форда, после короткого отдыха мы поднялись утром, позавтракали и прихватив с собой набор инструментов отправились на автостоянку неподалеку. Ещё от нашего парохода было видно, что у площадки с автомобилями начал работать портальный кран, и началась погрузка кузовов на какой-то пароход. В душе у меня стало как-то неспокойно, и мы прибавив ходу, поспешили вперёд….

   И вот когда до нашей цели оставалось буквально, рукой подать, мы стали свидетелями крушения всех моих планов по обладанию комплекта запасных фар и стекол для своей только что купленной машины! В очередной раз развернув башню крана по направлению автостоянки, сидевший на высоте трехэтажного дома крановщик, направил раскрытый лепесток огромного, шестипалого грейфера прямо в сторону Форда! Зависнув на несколько секунд над бледно-желтым автомобилем, центр подъемного механизма опустился на его крышу, и мощные стальные захваты начали сжимать кузов с шести сторон! Все стекла брызнули и разлетелись на тысячи мелких осколков, а мгновенно смятые кузовные конструкции теперь лишь отдалённо напоминали средство передвижения по автодорогам! Когда челюсти грейфера полностью сжались, превратив элегантный Форд в груду металлолома, крановщик потянул на себя правый рычаг в кабине крана, и выполнил команду «Вира»! Творение американских инженеров плавно поднялось в воздух, показав нам с Раисом своё днище с глушителем и все четыре колеса, и повинуясь повороту башни крана, направилось в сторону стоящего у причала парохода, чтобы навсегда исчезнуть в его трюме…… Это было полнейшее фиаско… Расстороенный до глубины души, я с трудом подобрал хоть какие-то слова:
     - Вот же …ядь! Пойдем, Раис отсюда, на хер….
     - Суки немецкие…. Пойдём на пароход, - согласился мой друг.
   Я конечно был огорчён тем, что не сумел раздобыть для своего автомобиля запасные стекла и оптику, но поделать было нечего, в конце концов в данный момент в этих запчастях не было никакой необходимости. Этими доводами я себя в итоге и успокоил…

   В конце апреля мы получили рейсовое задание на погрузку картофеля в голландском порту Мурдейк, назначением на Ленинград, и на рассвете, в последних числах месяца прибыли в Голландию. Приняв лоцмана в устье одной из бесчисленных нидерландских рек, мы через пару часов пути ошвартовались у современного грузового терминала в промышленной зоне, где ничего кроме различных складов и всевозможных кранов не было.

   По окончании обычных формальностей с агентом и властями, Андрей с Серегой открыли крышки люковых закрытий, и в наш третий трюм опустилось погрузочное приспособление весьма странного вида. Часть этого грузового агрегата была похожа на винтовую лестницу, а часть - просто на погрузочный транспортёр. Когда началась погрузка то мешки с картофелем поползли по конвейерной ленте с причала вверх, а потом дойдя до второй части грузового устройства, начали спускаться, плавно двигаясь по кругу, как по винтовой лестнице вниз, в глубину трюма. Там веселые голландские докеры просто направляли гигантское сопло аппарата, откуда без остановки один за одним выползали двадцатипятикилограммовые мешки,  в нужное место трюма, и если было надо то подхватывали их руками для более компактной укладки. Упакованные корнеплоды нескончаемой вереницей двигались с причала в наш трюм, и скорость такой погрузки была какой-то просто запредельной! Через восемь часов погрузка завершилась, и наш пароход глубоко осел в воду, приняв в свои трюма около двух с половиной тысяч тонн семенного картофеля, который направлялся в Советский Союз. Ещё примерно через час на борт судна прибыл Pilot, и наш тяжелогруженый пароход аккуратно отошёл от причала, развернулся с помощью буксира, и направился вниз по реке к выходу в море. Через пару часов мы вышли в море, ссадили лоцмана на катер, и легли курсом на северо-восток, направляясь в Кильский канал, а оттуда в холодную Балтику, Финский залив и Ленинград, до которого было чуть меньше недели хода.

   В начале мая, под пристальным взглядом яркого утреннего Солнца, мы прибыли на Ленинградский внешний рейд в районе острова Кронштадт, и встали на якорь в ожидание постановки к причалу. Как выяснилось из переговоров с диспетчером порта, наш причал занят, и ближайшие насколько дней нам придется провести на рейде. Конечно было странно, что никто не торопится выгрузить и использовать для посевных работ где-то на полях семенной картофель, прибывший в нашу страну из Голландии, которая пожалуй, считалась мировой картофельной столицей. Но хотя надо просто понимать, что это был май девяносто первого года, и странные вещи, происходящие на нашей Родине уже никого, к сожалению, не удивляли…

   Особенно переживал капитан, и я пару раз слышал его, примерно одни и те же, рассуждения на мостике:
     - Какого хера нас держат на якоре, суки! Картошка же портится, ее сажать пора! - кипятился Мастер, - Если завтра, … ядь, в порт не заведут, сам зайду в Неву, встану, сука, на набережной Шмидта, и открою трюма! Пусть местные жители все забирают, хоть наедятся вдоволь!
     - Да уж, четвёртый день стоим, …ядь! - поддакивал чиф.
     - Да вот, то-то и оно! Ладно, пойду к себе! В теннис поиграю! - заканчивал обычно Мастер, уже и через несколько минут до нашмх ушей  начинал доноситься стук ударов теннисного шарика о твёрдую поверхность. Это капитан развлекался игрой в настольный теннис, и используя переборку и большой стол в каюте, ударял ракеткой по шарику, совсем как Форрест Гамп, герой кинофильма, который будет снят в недалеком будущем…

   Наконец в десятых числах мая, отстояв чуть меньше недели на рейде, мы снялись с якоря, приняли лоцмана и пройдя около трёх часов по фарватеру, ошвартовались в Ленинградском морском порту. Почти сразу же на борт судна прибыла обычная для открытия границы комиссия,  и отработав пару часов, дала «добро» на наше сообщение с берегом. Здравствуй, Родина…

   В скором времени началась выгрузка, темпы которой были несказанно далеки от темпов на погрузке в Мурдейке. Бригада докеров просто накладывала по двадцать мешков картошки на каждый из паллетов, которые  потом выгружались краном на берег. Никакой механизации подобной той что использовалась на погрузке в Голландии конечно не было, да наверное для выгрузки её просто не существовало, и было понятно что простоим мы здесь не меньше, чем несколько дней...
 
   В ближайшую же ночь я на своей вахте стал свидетелем коллективного помешательства (ошибки в подсчетах) работников грузового терминала, которая произошла прямо на моих глазах...

   Надо сказать, что по завершению погрузки в Мурдейке нам дали 400 пустых мешков, которые вполне могли пригодиться на выгрузке, чтобы собирать рассыпанную картошку. Мешки эти, с цветной эмблемой в виде земного шара и логотипом компании-грузоотправителя, лежали в четвёртом трюме небольшой аккуратной стопкой, и вместе со всем что было на борту судна пересекали меридианы земного шара с запада на восток, на пути из Голландии в Россию. Разумеется, мешок - это вещь в хозяйстве очень полезная и даже необходимая, а в судовом хозяйстве - тем более, решили мы с Санычем, и некоторое количество мешков поменяло место дислокации, и очутилось в боцманской кладовке. Надо полагать, что за время недельного перехода не только мы с боцманом оценили по достоинству прочные и красивые голландские мешки, а потому количество упаковочной тары для картофеля, погруженного в наши трюма, изрядно уменьшилось.

   И вот на первой же ночной вахте к Алексеичу подошёл бригадир докеров, и сказал что пароход вместе с грузом должен сдать четыреста пустых мешков, именно столько числятся в коносаменте, и что на складе эти мешки уже ожидают. Секонд отправил меня с бригадиром в четвёртый трюм, где мы погрузили все лежащие там пустые мешки на очередной паллет с картофелем, а сами пошли на склад, расположенный на причале.
 
   В складском ангаре было довольно прохладно, несколько бледных ламп дневного света безуспешно пытались осветить огромное помещение, но ничего кроме тусклого полумрака у них не получалось. Около больших амбарных весов мы нашли двух тальманов-счетчиц груза, которые велели бросить мешки прямо на весы.
     - Это всё? - глянув суровым взглядом, спросила у меня старший тальман.
     - Да всё, больше нет у нас.
     - Что-то маловато! Надо пересчитывать! - сказала вторая женщина.
     - Да, пожалуйста! - согласился я, стараясь не подать виду что меня терзают смутные сомнения в том, что количество мешков совпадёт с тем что написано в грузовых документах.

   Стандартного размера мешки, на которых было нанесено изображение земного шара, были упакованы по 25 штук, и лежали небольшой горкой на складских весах, как немой укор совести…. Одетый в замызганную рабочую фуфайку бригадир, наклонился к весам и уверенным движением мозолистой руки сбросил все мешки на бетонный пол склада, после чего взял одну упаковку и высыпал содержимое на весы. Затем он присел на корточки, и начал пересчитывать аккуратно свернутые мешки:
     - Один, два, три, четыре……двадцать два, двадцать три, двадцать четыре!
После чего засунул все посчитанные 24 мешка в двадцать пятый, и выпрямившись, молвил:
     - Двадцать пять, на хер!
     - Ну да, все верно! - подала свой голос пожилая тальман.
   У меня появилось нехорошее предчувствие, и на лбу выступила испарина, которая впрочем была незаметна под спортивной шапочкой. Я аккуратно глянул на свои часы, отметив что уже начало четвёртого часа ночи, а секундная стрелка тикает со звуком церковного колокола, бьющего в набат…

    Тем временем бригадир, отчетливо хрустнув коленками, опять присел на корточки, и бросил вторую упаковку с мешками на весы со словами:
     - Пятьдесят!
  Потом бросил третью пачку, и четким голосом возвестил:
     - Сто!
   У меня от глубокого изумления меня широко открылись глаза, и я поспешил опять уткнуться в свои часы! Обе женщины тальманы промолчали, ничего не заметив…
     - Сто пятьдесят! - сообщил бригадир, бросив очередную упаковку на весы, и продолжил:
     - Двести, двести пятьдесят…….триста пятьдесят, четыреста, на хер! Всё! - заключил «бугор», и ещё раз хрустнув коленями, поднялся на ноги и выпрямился.
     - Да, всё правильно! - заключила старший тальман, и расписавшись в тальманской расписке, попросила меня тоже подписать ее, и отдала мне один экземпляр.
 
   Я засунул расписку в карман куртки, простился с работниками склада, вышел на улицу из ангара, и быстрым шагом отправился обратно на пароход. Там я отдал Алексеичу подписанную расписку в сдаче упаковочной тары(мешков под картофель) и уже только после этого, стоя у трапа, снял шапочку, вытер вспотевший лоб, и спокойно закурил.

   Не знаю, что это было на складе, наверное какой-то коллективный психоз, что трое человек одновременно вели счёт и все вместе ошиблись! И как так получилось, что общий счёт сошелся на сумме четыреста?! Просто мистика какая-то… Затягиваясь сигаретой, я прикинул в уме, сколько же всего мешков на самом деле лежало на весах в складе. После нехитрых вычислений получалось, что экипаж потихоньку утащил 175 мешков для судовых и личных надобностей! Не думаю, что кому-либо мы нанесли ущерб, если только работникам склада, которые не досчитались красивой голландской упаковочной тары где-нибудь у себя на даче…

   Впрочем, я недолго мучился в раздумьях, вахта подошла к концу, появился мой сменщик Елисей, и я коротко рассказав ему о посещение склада на причале, пришёл в каюту и завалился спать. Наутро я поднялся в девять часов, выпил стакан чая в салоне, и прихватив с собой документы на машину и пачку наличных денег, отправился в здание Таможни чтобы уплатить пошлину за ввоз автомобиля из-за границы.

   Отделение таможенного управления находилось в здании недалеко от проходной порта, и я потратив совсем немного времени, и достаточную сумму денег в размере тысяча двухсот рублей, оформил все необходимые документы на свой Форд. После таможни я ещё зашёл в тот же книжный магазин на улице Двинской, где осенью покупал правила дорожного движения, но правда ничего для себя интересного там не нашёл. На пароход я вернулся из города без опозданий, и ещё успел пообедать до заступление на свою дневную вахту…

   Грузовые операции тем временем продолжались ни шатко ни валко, и голландский картофель покидал наши трюма с большой неохотой, совсем никуда не торопясь… Дни сменялись ночами, дневные вахты у трапа в порту чередовались ночными, и вроде докеры в наших трюмах трудились 24 часа в сутки, но до окончания выгрузки было все ещё далеко…

   Через пару дней стоянки Раису приехала замена, и теперь у меня в каюте был новый сосед, мой ровесник - моторист Дима. Конечно жалко было расставаться с Раисом, с которым прожили больше полугода так сказать, под одной крышей, и очень хорошо сдружились! Но ему нужно было ехать домой, к своей семье, родным и близким людям которые с нетерпением ждали его дома. Купленная Раисом месяц назад Мицубиси, была уже снята краном со шлюпочной палубы, загружена вещами и дожидалась своего хозяина у нашего трапа. Я тепло простился со своим другом, пожелав ему хорошей дороги домой! Договорились обязательно встретиться в Тольятти, так как пароходу готовили Иранский транзит, ну и Раис пообещал мне перегнать машину из Шлюзового, когда туда придёт пароход, до моего дома в Новом городе. Наконец Раис сел за руль, завёл двигатель своего японского автомобиля, и коротко бибикнув и моргнув фарами, плавно тронулся в путь. Никаких происшествий в дороге с ним не произошло, и на следующий день он благополучно прибыл домой, в Тольятти.

   Ну а я, в одну из ночей договорился со знакомым мне уже бригадиром, с тем с кем считали на складе мешки, и за небольшую сумму с помощью портального крана, мою машину переставили в другое, более удобное место у нас на шлюпочной палубе. В свою очередь мы пустили работяг-докеров на нашу главную палубу, и они наловили какими-то снастями много корюшки, и презентовали нам ведро свежей рыбы. Я поставил это ведро около камбуза, и по всему судну разнесся аромат свежих огурцов! Так пахнет эта удивительная, Балтийская рыбка…

   И вот наконец отстояв а порту больше недели, наш пароход, как бы облегченно вздохнув, избавился от голландского картофеля, вышел в море, и лег курсом на запад, направляясь в сторону Северного моря…

   Месяц май неумолимо двигался к своему завершению, приближались знаменитые в этих краях белые ночи, и впереди лежало долгожданное лето. Погода на Балтике установилась тёплая, весенние шторма остались где-то далеко в марте-апреле, и водная гладь, в которой отражалось высокое голубое небо с одинокими облаками, лишь иногда покрывалась небольшой рябью от свежего ветерка….

   За несколько дней мы преодолели путь до Киля, и ранним солнечным утром отстояв около часа в шлюзе, вошли в канал и заняв своё место в небольшом караване судов, двинулись в сторону Эльбы. В последних днях мая берега канала, покрытые нарядными зелёными лесами, и полями, с цветущими желтым цветом травами, были необыкновенно живописны! Как всегда по дорожкам вдоль канала прогуливались семейные пары, занимались бегом любители спорта, а у воды сидели неизменные рыбаки в ожидание какого-либо улова. Наш пароход, работая машинами на средний ход, печатал скорость по шесть-семь узло, и уверенно продвигался в западном направлении, посреди всей этой немецкой идиллии…

   В начале моей дневной вахты судно сбавило скорость до самого малого хода, уклонилось вправо, и нас с боцманом позвали на швартовку. Нам предстояло ошвартоваться к мощным деревянным палам, вбитым в дно канала недалеко от его береговой кромки, и специально предназначенным для стоянки судов в ожидание продолжения движения. Мы с Санычем подали два хороших прочных швартова с главной палубы, также как в шлюзах на Волге, и пароход застопорив главные двигателя, замер в послеобеденной тишине.
 
   От нашего борта до берега, на котором располагалась небольшая, поросшая зелёной травкой поляна, было не более двадцати-тридцати метров, и мы с боцманом отлично видели как компания немецкой молодежи размещается там на отдых. Пятеро парней и две девушки, лет около двадцати, смеясь и о чём-то весело переговариваясь, расстелили на траве большое покрывало, и принялись раскладывать на нем все необходимое для пикника. Где-то поблизости от них играл магнитофон, откуда какой-то исполнитель, под звуки рока в стиле heavy-metal, надрываясь вёл повествование о чём-то о высоком, наверное о большой и чистой любви. Закусок и еды на покрывале было достаточное количество, а из напитков мы с боцманом хорошо разглядели бутылку водки(шнапса) и ящик пива, из чего следовало, что немецкие ребята подготовились к визиту на природу основательно…

   Конечно, мы с Санычем не стояли и смотрели на отдыхающую молодёжь постоянно, но проходя периодически по палубе с кормы до бака и обратно, с интересом разглядывали что происходит на берегу. А происходило там, судя по всему, много интересного и увлекательного, особенно для принимающих участие непосредственно в самом застолье. Примерно через полчаса после начала немецких посиделок (ну или полулежалок), голоса молодых людей стали гораздо громче, и по децибелам они уже иногда заглушали рок-исполнителя из магнитофона. Ещё через час над поляной стоял такой шум-гам и дым коромыслом, по сравнению с которыми певец, по прежнему вещающий из магнитофона, просто читал молитву! Периодически кто-то из компании поднимался с покрывала, отходил на плохо гнущихся ногах к ближайшим кустам, и там, с диким ревом, расставался с содержимым своего желудка, а потом, выписывая сложные пируэты, возвращался обратно. Чуть погодя, к кустам уже никто не ходил, а страждущие просто отворачивались от застолья, и щедро заливали поляну своим желудочным соком вперемешку с выпивкой и закуской… Вскоре все было конечно! Шестеро мертвецки пьяных молодых людей лежали на покрывале посреди остатков еды, каких-то банок, бутылок и пакетов, а последняя оставшаяся в сознании девушка, бродила по поляне как неприкаянная, и пыталась растолкать своих, павших на поле этого тяжелого боя, товарищей. Зелёный Змий, эта вечная и непобедимая рептилия, и на этот раз одержал свою безоговорочную победу…

   Саныч глянул на это все безобразие и молвил:
     - Вот же, иху мать! На хер тогда вообще пить собрались, если не умеют этого делать, суки! Только продукты перевели, ёпти…!
     - Да уж, слабоваты немцы то! Литр водки и ящик пива на семь человек! И все - в дугу, …ядь!!! - ответил я.
     - Да ну их в задницу, смотреть противно! Пойдём отсюда, на хер! - позвал меня за собою боцман.
     - Пойдём, да наверное скоро уже сниматься будем, вроде пароходы навстречу уже идут. - сказал я в ответ, двигаясь за боцманом в направлении бака.
 
   И действительно, довольно скоро мы с Санычем отдали швартовы с палов, и пароход плавно выйдя на середину канала, продолжил свой путь в сторону шлюзов в Брюнсбюттеле, пройдя которые мы оказались в Эльбе.  Ещё через шесть часов мы высадили на катер последнего немецкого лоцмана, который сегодня осуществлял нашу проводку по реке, и вышли в слегка зыбящее,  Северное море...

   Через полтора суток пути мы прибыли на внешний рейд голландского порта Флиссинген, и встали на якорь в ожидание постановки к причалу. Нашим грузом был сахар-песок в мешках, назначением на иранский порт Энзели, а значит, намечался транзит судна по Волге до Каспийского моря, и что само собой, означало смену большинства экипажа. Многие из нашей команды, кто садился на пароход в начале ноября в Тольятти, уже отработали по 7 месяцев, и конечно же, уже изрядно устали….

   Отстояв несколько дней на якоре, в первых числах июня во время прилива мы зашли в порт и ошвартовались у причала с длинным и приземистым ангаром на берегу. После оформления всех нужных бумаг, мы получили от властей разрешение на сообщение с берегом, спустили желтый карантинный флаг и открыв третий трюм, были готовы к погрузке.

   Надо отметить, что в этом районе Северного моря были очень значительные приливы и отливы, перепады воды между которыми составляли до пяти метров! Из-за этого пароход наш два раза в сутки поднимался и опускался вдоль причала на довольно большую высоту, и соответственно, нужно было периодически то травить то набивать швартовы на баке и юте, и переставлять трап, ведущий с нашего борта на причал. Ну и в целом, следить за швартовыми в подобных Флиссингену портах, было очень ответственной работой, от которой зависела безопасная и спокойная стоянка судна у причала.

   Погрузка сахара, упакованного в обычные пятидесятикилограммовые мешки,  началась в день прихода и продолжалась до 17 часов местного времени, после чего грузовые операции остановились до утра. А ближе к вечеру на наш причал начали подъезжать всевозможные легковые автомобили, которые работники порта пригоняли на просмотр, в надежде продать их  экипажу. Ну и надежды некоторых из местных работяг вполне оправдались!
   Четвертый механик Андрей купил себе двухдверное БМВ серебристого цвета, на невероятно красивых широких колёсах с блестящими литыми дисками! Машине было не меньше десяти лет, но состояние автомобиля было просто великолепным, и своими гладкими, обтекаемыми спортивными формами, БМВ просто завораживал взгляд!
   Боцман Саныч взял огромный Понтиак темно-коричневого цвета, в кузове универсал и автоматической американской коробкой передач, с рычагом переключения на рулевой колонке! Машина поражала своими размерами, впереди и сзади были не сиденья, а прямо сплошные диваны! Тщательно осмотрев свой первый в жизни автомобиль, боцман сказал:
     - Ну вот, ёпти, будет теперь на чем картошку из деревни возить, на хер!
   Ну а практичный, и умудрённый жизненным опытом, электромеханик Палыч прикупил себе Жигули пятой модели, ярко красного цвета, и тоже был вполне доволен своей покупкой.

   В целом, за зиму и весну, практически все члены нашего экипажа купили себе по автомобилю, а вся шлюпочная палуба парохода уже давно превратилась в автостоянку. Последние купленные машины должны были быть погружены на крышки четвёртого трюма, но уже после окончания грузовых операций  в порту...

   Наутро погрузка возобновилась, и так называемые слинги, сетки из прочных ремней, в каждую из которых было уложено по двадцать мешков сахара, раз за разом отправлялись в наши трюма. Матросов, в том числе и меня, освободили от вахты у трапа, и мы тальманили, то есть занимались счетом груза, стоя у комингса трюмов. Работали мы по тому же графику что и береговые рабочие, докеры, с утра и до вечера и с окончанием их рабочего дня, мы тоже шли отдыхать.
 
   Надо отметить, что из-за больших перепадов воды, трап с заходом Солнца мы просто убрали в походное положение, а на ночную вахту был поставлен электромеханик Палыч, которому надо было только, всего лишь навсего, следить за швартовыми….

   На следущее утро, за завтраком, мы узнали, что Палыча с подозрением на перелом руки, ночью увезли на скорой помощи в больницу! О том что случилось подробностей толком никто не знал, но вроде как электромеханик упал на баке и поломал руку. Известие это было очень неприятным, и после завтрака на перекуре только и было разговоров об этом.

   Выйдя на палубу с утра мы первым делом вооружили трап, так как докеры(они же стивидоры) уже собирались на причале, и готовились продолжать погрузку. Как только установили трап и привязали к нему страховочную сетку, береговые работяги потянулись на борт, а вслед за ними пошли и мы с Серегой по нашим трюмам, и приготовились тальманить. Наконец погрузка возобновилась, и упаковки по двадцать пятидесятикилограммовых мешков, совершив с помощью крана короткое путешествие с причала, опять начали размещаться в наших трюмах.
 
   Вскоре на такси привезли из больницы Палыча, который неуклюже выбрался из машины, и отсвечивая белым гипсом на правой руке, поднялся по трапу на борт и скрылся в надстройке. Судя по всему, электромеханик действительно сломал руку, и это был второй случай перелома конечностей в нашем экипаже, за поселение полгода.
   Когда стивидоры ушли из трюмов на короткий перерыв(кофе тайм), мы с Моррисом встретили Палыча на юте, и, за сигаретой, он нам рассказал о том что с ним приключилось прошлой ночью…

   Ночная стояночная смена, на которую был поставлен электромеханик, протекала спокойно, ближе к полуночи все, кроме вахты второго механика в машине, улеглись спать, и на пароходе наступила тишина. После обхода по судну Палыч сидел на мостике, нехотя листая журнал «Огонёк», и иногда выходил покурить на шлюпочную палубу. Все мысли в голове у него были о предстоящем в скором времени перегоне купленной вчера машины, из Тольятти в свой родной Мариуполь. Он прикидывал, как автомобиль себя поведёт в поездке на полторы тысячи километров, и что в машине надо будет обязательно проверить до того как отправиться в путь.
         
   Незаметно пролетело около трёх часов, согласно таблицы расписания приливов-отливов, наступало время полной воды, и судно уже слегка начаинало крениться в сторону причала. Палыч спустился со шлюпочной палубы на ют, и проверил швартовы на корме, которые оказалось набиты довольно сильно, и пару из них пришлось немного потравить. С кормы электрик двинулся на бак, по дороге размышляя в каких городах во время автопробега  ему надо будет заправлять бензином свой автомобиль, а в каких - завтраком, обедом и ужином, себя самого...

   Швартовы на баке оказались тоже очень сильно набитыми, и их было необходимо потравить, во избежание обрыва этих концов или ещё большего крена судна. Первым делом Палыч взялся травить шпринг, но как оказалось, сделать это было не так просто. Крепкий полипропиленовый конец диаметром 56 миллиметров был набит как струна, и последний из четырёх шлагов наложенных на кнехт, был намертво зажат, потому что  попал под горизонтально приваренную планку, так называемое «ухо». Палыч подергал за швартов, но безуспешно, конец не поддавался! Тогда он схватился покрепче за швартов, и что было сил начал дергать и трясти коварный полипропилен! Наконец каким-то чудом электрик освободил зажатую на кнехте часть швартова, но из-за того что конец был набит исключительно сильно, он начал моментально травиться и увлёк за собой Палыча, который не успел разжать руки! Так как монтёр ухватился за швартов в непосредственной близости от кнехта, то рывком этого конца его повалило с ног и ударило руками о чугунный кнехт!

   Адская боль, от которой перехватило дыхание, пронзила правую руку Палыча, когда он с криком попытался опереться на неё, чтобы встать на ноги! В глазах у него потемнело, и он от боли едва не потерял сознание, но всё-таки поднялся на ноги, и со стоном отправился с бака в надстройку. Там он разбудил Алексеича, который сам не так давно ходил с травмированными руками, и рассказал ему о том что произошло на баке. После чего секонд разбудил капитана и они вдвоём вызвали по радио скорую помощь, и когда она прибыла к нашему трапу,  отправили Палыча в больницу.

   Электромеханик сломал правую руку в двух местах, и гипс ему наложили выше локтя, так что он теперь мог использовать только левую руку, и жизнь его сильно усложнилась. Впрочем до Алексеича, с его двумя поломанными руками, ему все же было далеко. Закончив свой рассказ, Палыч затянулся окурком сигареты, и молвил:
     - Как же я теперь погоню машина домой, …ядь! Вот ведь угораздило меня, на хер! До Тольятти гипс то ещё не снимут!
   Мы с Серегой только посочувствовали расстроенному монтеру и пошли обратно по своим местам около комингсов трюмов, так как стивидоры уже возвращались с кофе тайма, чтобы продолжать погрузку.
 
   В тот же вечер капитан собрал всех матросов и мотористов в салоне, чтобы поговорить о несчастном случае, который произошёл  на ночной вахте, и о технике безопасности. После рассказа, разбора и объяснения случившегося, Мастер сказал:
     - Как видите, товарищи, надо быть очень внимательными и осторожными на швартовных операциях! Если даже такие опытные люди, как Николай Палыч, получают травмы, что уж говорить о всех остальных!
     - Да какой же он опытный в палубных работах! Это он в электрических и машинных делах разбирается, это-да! А в швартовых не понимает ни хера! - поставил свой вердикт боцман, и потом продолжил.
     - Любой матрос знает, что нельзя хвататься за швартов ближе чём за полтора метра от кнехта, турачки или барабана лебедки!
     - Да, ты прав боцман, но все равно будьте осторожны при работе со швартовыми! - подвёл итог Мастер.
   После этого короткого собрания мы с матросами обсудили это дело в курилке и разошлись по каютам, но этот случай с Палычем остался в памяти навсегда, и с тех пор я всегда уделял внимание расположению швартовных концов на кнехтах.
 
   Погрузка через пару дней подошла к концу, и голландский грузоотправитель выделил для парохода одну связку - двадцать мешков сахара, которые разделили между членами экипажа, всем по одному, и два отправились на камбуз, для судовых нужд.

   В десятых числах июня наш «Сормовский» приняв около трех тысяч тонн сахара на борт, вышел в рейс и начал свой долгий путь через моря, реки и каналы на просторы Седого Каспия, в Иран, чтобы немного подсластить суровую персидскую жизнь…
   В бассейны Северного и Балтийского морей наконец-то пришло и вступило в свои полные права долгожданное лето. Морская вода начала все интенсивнее прогреваться, и уже разница в температуре суши и моря была не такой большой, как в зимнее и весенне время, и это конечно способствовало хорошей и спокойной погоде. Дни становились все длиннее, вытягиваясь к своей максимальной продолжительности, а в Ленинграде плавно наступали знаменитые белые ночи...

   Во второй половине июня мы наконец пришли в Ленинград и ошвартовалимь в морском порту, где наше судно ожидала небольшая партия попутного груза на Волгу, а меня и третьего механика Игоря - замена. Хотя я, в принципе, даже и не просился домой из Ленинграда и спокойно мог дождаться когда пароход придёт в Тольятти, но видимо в отделе кадров решили меня сменить на неделю раньше.

   Стоянка в порту обещала быть короткой и нужно было торопиться, чтобы собрать в дорожную сумку все самое необходимое и подарки родным, а все остальные вещи в том числе и мешок голландского сахара, я решил оставить в багажнике своей машины. Пароход примерно через неделю должен был прийти в Тольятти, где я и собирался сгрузить свой зелено-синий Форд.

   Закончив недолгие сборы, я получил денежный расчёт и все необходимые бумаги у капитана, и согласно принятой на флоте традиции, прошёл по пароходу чтобы проститься с теми кто оставался жить и трудиься на борту нашего «Португала». И как всегда, чувства радости от предвкушения скорой встречи с родными мне людьми, перемешались с чувствами грусти от расставания с теми, с кем делил свою жизнь в течение долгих месяцев плавания…

   Я давно заметил, что в море как правило не бывает слабых духом, замкнутых в себе и обособленных людей, таким тяжело в экипаже и они обычно или не идут на флот, или, попав сюда и поняв что это дело не для них, просто уходят на берег. Здесь всё на виду, и работаем и живем мы на одном пароходе все вместе, и качает всех нас один шторм, и не приведи Господь, горим мы или тонем, или боремся за живучесть судна тоже все вместе! И радости и печали на борту для всех одни и те же, и для капитана и матроса, общие… Тут, в атмосфере судовой жизни и работы, как нигде наверное, понимаешь что такое чувство товарищества, и учишься ценить помощь и сам помогаешь другу, иначе в море просто - нельзя! И здесь обычно быстро сближаешься с такими же как и сам, людьми работающими далеко от земли и тоскующими по дому, а потому и расставаться с ними всегда нелегко…

   Я обошёл практически весь экипаж, и несмотря на то что большинство из наших моряков я должен был увидеть через неделю в Тольятти, тепло со всеми простился. После чего закинув на плечо свою походную сумку, я спустился по трапу на причал, где меня уже дожидался третий механик Игорь. Отойдя на пару десятков шагов, мы обернулись назад, помогали рукой пароходу и тем кто оставался на его стальных палубах, и направились в сторону ближайшей проходной…

   Выйдя в город, мы сразу взяли такси и поехали в аэропорт Пулково, искренне надеясь взять билеты на ближайшие нужные нам рейсы и сегодня же добраться домой. Тогда, в начале девяностых, улицы Ленинграда ещё справлялись с тем количеством автомобилей, что по ним передвигались, и времена длинных пробок ещё не наступили, а потому мы добрались до аэропорта относительно быстро.
 
   Большое здание аэровокзала, со стеклянными конусами уходящими сквозь крышу в сторону голубого неба, было заполнено людьми, которые во второй половине июня пытались улететь во все уголки нашей огромной страны. Мы с третьим заняли очередь в одну из билетных касс, и постояв с полчаса отошли в сторону в смешенных чувствах: Игорь купил билет к себе домой, в Николаев, а я нет! На сегодняшний рейс до Куйбышева, который с января опять стал называться Самарой, мест не было...
     - Ладно, херня! - сказал я третьему, и решил попробовать купить билет так, как делал наш радист Сан Саныч.
 
   «Но все же, мы не привыкли отступать!», вспомнилась мне фраза из вступления к киножурналу «Хочу все знать!», когда я, отойдя в сторону от билетных касс, сел в кресло в зале ожидания, и достал чистый бланк радиограммы, проштампованный судовой печатью, и учебник ПДД. Уложив всё это на колени, я тут же от руки заполнил этот аналог обычной телеграммы,  написав текст, извещающий меня о смерти моей бабушки (которая на самом деле уже давно покинула мир земной и пребывала на небесах). После чего я, постояв немного в очереди в другой кассе, предъявил кассиру паспорт моряка и радиограмму о смерти близкого человека, и заплатив нужную сумму получил заветный билет до Самары, на самый ближайший рейс! Сан Саныч рассказывал, что иногда использует такой метод, чтобы купить билет на самолёт или поезд, так как кассиры как правило имеют какую-то бронь билетов для подобных случаев. Надо сказать, что это был единственный раз в моей жизни, когда я приобрёл билет в кассе таким, не совсем честным образом, и никогда больше мне так делать не приходилось…

   Почти сразу после этого я простился с Игорем, который вскоре улетал  в русский город Николаев, расположенный на Украине, и пошёл на регистрацию и посадку в нужный мне самолёт...

   Когда я поздоровавшись со стюардессой, поднялся на борт Ту-134, то оказалось что салон авиалайнера был практически заполнен до предела, и всего лишь несколько пассажирских кресел оставались пока пустыми. Я занял своё место около прохода, и усевшись поудобнее, застегнул ремни безопасности, и вздохнув с облегчением, прикрыл глаза.
     - Молодой человек, - раздался голос слева от меня, - А Вы знаете, что сейчас на борту вся футбольная команда «Зенит», вместе с тренерским штабом и болельщиками, а я вот - спортивный корреспондент, Александр!
     - Очень приятно, Олег! - ответил я, пожимая протянутую мне руку.
     - Мы летим с пересадкой в Свердловск, надеюсь что вернёмся с победой!
     - Ну  и хорошо, удачи! - пожелал я своему соседу и прикрыл опять глаза, надеясь, что больше меня он не побеспокоит.

   Самолёт двинулся на взлет, и вскоре после короткого разбега оторвался от взлетной полосы и начал набирать высоту. Я попытался заснуть, но сон не шёл, и стоило мне открыть глаза, как сидящий слева от меня словоохотливый товарищ начал мне рассказывать про Ленинградскую футбольную команду. В те времена это был далеко не тот грозный «Зенит», который через тридцать лет будет громить всех без разбора соперников в российской премьер-лиге, а гораздо более скромная команда. Я немного послушал из вежливости, а потом будто бы случайно отвернулся в сторону и опять сделал попытку заснуть. Но сон так и не посетил меня, что несколько было странно, учитывая то, что на службе в Армии я спокойно засыпал и в самолетах и в вертолетах, во время полетов перед десантированием... Ту-134, мерно гудя мощными двигателями, нес меня на юго-восток в сторону Самары, а я сидел с закрытыми глазами, уже не пытаясь уснуть, и строил планы на отпуск. Когда уже оставалось немного времени до посадки, я все таки провалился в короткий сон, и был разбужен голосом стюардессы, объявившей о предстоящем приземлении.
 
   Аэропорт Курумоч встретил меня хмурым небом, затянутыми низкими облаками, сквозь которые уставшее за день Солнце уже не делало никаких попыток осветить своими лучами участок земной поверхности на Средней Волге. Таксисты как всегда предлагали свои услуги по доставке пассажиров в Тольятти и Самару, завышая цены в несколько раз и надеясь на хороший заработок. Но я в этот раз не торопился домой, так как имел только лишь полупустую сумку на плече, и прогулявшись до автобусных касс, купил билет, и через пятнадцать минут уже выехал на комфортабельном «Икарусе», в сторону Тольятти…

   Через пару часов я зашёл в свою пустую квартиру, поставил у порога сумку и не разуваясь сбегал в ближайший магазин за продуктами. После чего вернулся домой, принял душ и приготовил себе нехитрый, холостяцкий ужин, так как жена во время моего плавания жила у себя на малой родине в Астрахани, и должна была вскоре приехать ко мне.

   Я пожарил себе яичницу с луком и чёрным хлебом, открыл банку рыбных консервов, достал из шкафа начатую бутылку водки, и налив пузатую рюмку, медленными глотками выпил и закусил Каспийской килькой. Живительное тепло сразу разлилось по телу, и я начал с удовольствием поглощать своё незамысловатое, но сытное блюдо. И только сейчас, на закате дня, проделав путь от причала в порту Ленинграда до дома в Новом городе Тольятти, я понял как я устал. Алкоголь сделал то самое своё дело ради которого его и употребляют, и даже от одной рюмки у меня зашумело в голове! Я выпил ещё две неполные стопки, доел кильку и яичницу, помыл посуду, постелил себе в зале, и наконец завалился на диван. Растянутый во времени и пространстве, бесконечный  июньский день на этом завершился, и я незаметно провалился в сон….

   Следующие несколько дней пролетели в каких-то небольших хлопотах и заботах, я навёл порядок в квартире,  встретился с Раисом, погостил недолго у матери в Самаре, и наконец в первых числах июля дождался пришедший из Ленинграда пароход.
    
   Жарким летним днём судно ошвартовалось у причала судоремзавода, на котором мы с Раисом и ещё несколько человек, в том числе жена Палыча, уже дожидались когда окончится швартовка и подадут трап. Мы коротко переговорили с супругой электромеханика, и она рассказала нам что приехала помочь мужу перегнать автомобиль из Тольятти в Мариуполь. Мы с Раисом конечно удивились, что Палыч имея одну руку в гипсе, всё таки решился ехать полторы тысячи километров, сидя за рулем! Забегая вперёд, надо сказать что все у него получилось, он управлял машиной, держа руль только одной левой рукой, а рычаг коробки передач переключала ему жена, сидевшая справа от него на пассажирском сиденье! Не знаю уж сколько крепких и искрометных выражений вырвалось из уст Палыча за время автопробега, но думаю что немало…

   Как только Саныч и Моррис установили сходню на причал, я поднялся на борт и поздоровался с ними,  и хотя всего-то прошла неделя как мы расстались в Ленинграде, казалось, что это было месяц назад. Боцман сказал как обычно, кратко и понятно :
     - Здорово! Как отдыхается!
     - Приветствую! Все нормально! - ответил я.
     - А мы тут, ёпти, только вот привязались! Тебя на палубе не хватает, …ядь!
     - Да ладно, Саныч, тебе же сегодня тоже смена должна быть!
     - Да ёпти, надеюсь, что приедет кто-нибудь, на …хер!- заключил боцман.

   На пароходе началась обычная для первых минут после швартовки судна суета, встреча с родными, друзьями и товарищами, несколько человек-сменщиков с чемоданами и сумками поднялись по трапу, а третий штурман уже пошёл на берег искать крановщика для выгрузки привезённых нашими моряками автомобилей. Через пару часов моя машина среди прочих стояла на причале, и мы с Раисом простившись с нашими товарищами, спустились с главной палубы по трапу на бетон причальной стенки.
 
   Перед тем как сесть в салон своего авто я поднял голову и глянул на кормовой флагшток судна. Там на нем, на фоне пронзительно-голубого небосвода, гордо развевался красный флаг с серпом и молотом, флаг великой страны, которая постепенно погружалась в какую-то неведомую тьму… И ни я, и никто другой, наверное еще даже и не представляли, к чему приведёт всех нас, рождённых и живущих в Советском Союзе, это медленное сползание в так называемое «свободное», капиталистическое будущее… Для нашей родной страны, и живущего в ней народа, неовратимо наступали смутные, и невероятно тяжелые времена…

   Но тогда я был молод, полон сил, желаний и надежд, и смело двигался вперёд по жизненному пути, куда-то вдаль, к своей, собственной линии горизонта! И конечно в тот момент я еще не знал о том, что пароходу, которому уже было отдано более полутора лет моей жизни, осталось совсем недолго ходить под флагом Советского Союза... Тем самым Красным Флагом, который наверное тогда все-таки был недооценён мною, но спустя много лет будет всегда вызывать в моей душе одни и те же эмоции... Чувства гордости за величайшую страну, в ткотрой довелось появиться на свет и вырасти, легкой грусти по ушедшим в небытие годам, и ностальгии по тем самым, советским временам, когда все мы были молодыми…

               
                06 января 2026.