Хранилище

    
Моя память – это библиотека.

Не просто комната, а бесконечное хранилище со строгими рядами шкафов. Полки здесь расставлены не по алфавиту, а по годам , по местечкам  и местам. Можно подойти к определённому стеллажу, провести пальцем по корешку времени и вынуть том. Но содержание книги уже не изменишь. Оно отпечатано навсегда.

Есть здесь отдельное помещение, с высоким потолком. Детское. Воздух в нём пахнет побелкой, хлоркой и картофельным пюре. На этих полках стоят особые книги. Их страницы шершавые ,  а буквы, кажется, выведены не чернилами, а испугом. Это сборники моих детдомовских страхов. Тут навечно поселились тени строгих нянечек, их отрывистые команды, леденящий душу звон ночного горшка в тишине спальни.

И на одной из страниц, словно выжженное, навсегда осталось имя  Екатерины Гурьяновны, директора Чистопольского детдома ,её добрые глаза и косы, уложенные в виде короны на голове. Рядом — удивительные, пёстрые иллюстрации. Вот Юра Пустынин, с невозмутимым лицом собирающий с побеленной стены длинноногих пауков и отправляющий их в рот. А вот соседи, чьи дома примыкали к нашему двору, чистят рыбу и протягивают нам, притихшим, упругие, переливающиеся рыбьи пузыри. Если их отпустить они летят как шарики, и они  лёгкие и странные. Тут же  воспоминания, как делать красоту из ничего: бусы из позвонков речной рыбы, нанизанные на нитку, или яркие ожерелья из ягод рябины. Горькие и терпкие.

Я выхожу из детской и иду дальше, вдоль длинных рядов. Здесь шкафы с полками другого периода. Тома на них массивные, переплёты потрёпанные. Я беру одну такую книгу — и ладонь тут же становится мокрой. Эти страницы залиты слезами. Это годы, когда тоска от нескончаемого пьянства мужа разливалась по квартире тяжким туманом. Ощущение загнанности в угол было таким острым, что казалось: мгла смерти успокаивающе тише, чем это яркое, безжалостное солнце за окном. И только одинокий, испуганный крик дочки, уже взрослой, уже понимающей всё, прорезал этот туман и цепко хватал за руку, не давая сделать последний, неверный шаг. Крик, который стал якорем.

Я переставляю тяжёлый том на место и оглядываюсь. Вот шкаф, на полках которого довольно пусто. Книги тут тонкие, в светлых обложках. Это воспоминания о счастье. Их, увы, мало. Я беру одну — в ней запах первого пирога, испечённого дочкой, смех под дождём, ощущение внезапного душевного покоя за чашкой вечернего чая. Они лёгкие, эти книги. Их хочется перечитывать, но их так мало, что боишься истереть хрупкие страницы.

А напротив — целая батарея массивных шкафов. Они громоздкие, тёмные. Это архив предательств. Книг здесь в разы больше, чем о счастье. И каждый том невероятно тяжёл. Поднять его можно лишь с усилием. Предательства друзей, любимых, коллег. Обещания, рассыпавшиеся в пыль. Удары в спину, от которых до сих пор сбивается дыхание. Эти книги читать не хочется, но они всегда здесь, нависая тёмным массивом, напоминая о своей тяжести. Но книга сама раскрывается и воспитания болезненно обрушиваются на меня, как в роддом муж за две недели ни разу не приехал и как из роддома меня забирала свекровь. Моя душа плакала. Потом дома, спустя десять дней не пришёл домой, а я всю ночь выглядывала в форточку и заболела. Моя разбухшая уже не молоком, а кефиром грудь легла камнем и я  в температурном угаре уже не понимала где день, где ночь. Я его ждала уже каким-то десятым местом в сознание. Перестала есть и начала хихикать. Свекровь вызвала скорую. Молодой доктор закашлялся, когда увидел мою неправдоподобную гигантскую грудь и второй раз закашлялся, когда взял градусник в руки. 42°! Вот-вот кровь начнёт сворачиваться. Сделал мне укол и сказал свекрови: "Я не знаю, что вы сделаете, у вас полчаса,  чтобы её спасти!" Свекровь принесла полулитровую чашу с бульоном. Я воротила нос. Она встала на колени и воскликнула: "Умоляю! Выпей!" Меня это шокировало , я от испуга выпила этот обжигающий жирный бульон и уснула. Проснулась здоровой. Потом мы с ней выдавливали кефир из груди. Обошлось без осложнений и
операции.

В ту тяжёлую минуту была со мной только она, его мама и моя мама, так я её звала  с первой нашей встречи, когда нас познакомил мой муж.

Люблю читать тома путешествий. Вот Рим с Колизеем в семнадцатом году, а вот Рим с Ватиканом и я с внуком в восемнадцатом году, а вот Рим с подругой возле фонтана Лафонтена в двадцатом году. Как раз ковид начинался, а мы успели на лайнере сходить по Суэцкому каналу, припасть к стене Плача и попасть в храм гроба Господня, закупить приправ и кофе с кардамоном в Иордании.
Тут томик путешествия в Китай, где я взяла индивидуальную поездку в глубь страны, где сопровождавшие не разрешали фотографировать горы и где, как самому дорогому гостю дали китайский изыск -протухшее в течение шести месяцев, а затем сваренное яйцо, от запаха которого меня чуть не вырвало прямо за столом.
Здесь томики с Парижем и английским Стоунхенджем, с величественными статуями Луксора, мечетями Турции, фотографиями Канарских островов, дворцами Брюсселя , Зебрюгге и Амстердама, недостроенным храмом Саграда Фамилия в Барселоне. Томики с многочисленными шедеврами скульптуры, архитектуры и живописи. И главное в этих томах впечатления...

И в самом конце библиотеки, в тихом углу, стоит одинокий шкаф. В нём всего одна книга. Её переплёт прост, страницы не блещут ни золотом, ни яркими красками. Это книга мудрости. Я открываю её. Страницы пусты. Лишь на самом первом листе, посередине, выведена одна-единственная фраза. Чернила уже впитались в бумагу, став её частью:

Что бы с тобой ни случилось — это твоя жизнь. И она неповторима.

Я закрываю книгу. Возвращаю её на полку. Фраза не делает счастливые тома толще, а тяжёлые — легче. Не стирает ни слёз, ни страха. Но она расставляет всё по своим местам. В этой библиотеке нет лишних книг. Даже самые страшные, самые тяжёлые — часть единого, уникального собрания. Моей жизни. Такой, какая она есть.

И пока я дышу, полки будут пополняться. Какими будут новые тома — не знаю. Но теперь я знаю, что для каждого из них в этой бесконечной библиотеке уже приготовлено своё место.